Жажда жизни: труды и дни декабристов в сибирской ссылке
Цвет российского дворянства после неудачной попытки антиправительственного мятежа в декабре 1825 года был сослан в Сибирь и в одночасье оказался в совершенно иной материальной, социальной и культурной среде. Блестяще образованные аристократы несколько десятилетий жили среди простолюдинов в отрыве от цивилизации посреди сибирских лесов. Тем не менее они сумели не только сохранить себя, но сформировали уникальный опыт многопланового взаимодействия с окружающей действительностью. Об их наследии в тех краях помнят и сегодня. Именно об этом рассказывает книга, созданная сотрудниками Забайкальского краевого краеведческого музея. Подробности — в материале «Известий».
«Поваренная книга, или Опытные: кухмистер, кондитер, декабрист, его жена и некто Смольянинов»
Чита: Забайкальский краевой краеведческий музей им. А.К. Кузнецова, 2026. 240 С.
В 1951 году на чердаке старинного дома в самом сердце Читы была найдена рукопись поваренной книги. Во второй четверти XIX века по меньшей мере пять человек тщательным образом скопировали... печатное издание, опубликованное в 1818 году в Москве и каким-то чудом попавшее за Урал. Доподлинно неизвестно, кто и зачем это сделал, хотя чистый и ясный почерк выдает в копиистах людей хорошо образованных.

Неизвестно также, почему рукопись попала в распоряжение очень влиятельного военного горного чиновника Семена Ивановича Смольянинова (1769–1836), жившего в том самом доме и всячески привечавшего сосланных в Читу участников восстания на Сенатской площади. Однако все эти обстоятельства побудили сотрудников Забайкальского краевого краеведческого музея, в чьих фондах в итоге оказался манускрипт, к созданию масштабного выставочного и научно-исследовательского проекта, посвященного истории сибирской ссылки декабристов.
Выставка под названием «Поваренная книга, или Опытные: кухмистер, кондитер, декабрист, его жена и некто Смольянинов» открылась в Чите 20 марта. Она посвящена самым что ни на есть бытовым сторонам жизни декабристов — их повседневным заботам, питанию, здоровью, досугу, доступным развлечениям, научным изысканиям. Экспозицию решено было дополнить одноименной книгой. В результате на свет появилось оригинальное издание, которое включило в себя и публикацию упомянутой рукописи наряду с другими материалами из различных музейных фондов, и каталог экспонатов, и серию подробных краеведческих очерков с фрагментами воспоминаний и писем, и современную адаптацию старинных рецептов, и даже репринтные вклейки периодики первой половины XIX века вроде «Сибирского вестника» или «Эконома».

Книга начинается рассказом о том, какой декабристы впервые увидели Читу, где и как они обосновались на первых порах, как по 20 человек ютились в маленьких комнатках и спали в кандалах на узких нарах. С разрешения сурового, но благородного коменданта Станислава Лепарского и при широкой поддержке всего семейства Смольяниновых ссыльные постепенно сумели наладить кое-какой быт, овладели разными ремеслами (князь Сергей Трубецкой, например, научился великолепно штопать чулки, чем искренне гордился), занялись огородничеством, в парниках выращивали арбузы, дыни и спаржу, делали запасы на зиму (ведавший одно время кухней барон Андрей Розен с товарищами как-то засолил 60 тыс. огурцов).
В Читинском остроге декабристы создали артель с довольно эффективной системой взаимопомощи, через посредство жен и родственников наладили связь с внешним миром, даже смогли выписывать кое-какие журналы и книги, сформировали общую кассу, организовали себе более или менее сносное питание и лечение, научились выкраивать время на непродолжительный досуг.
В редкие «свободные» часы рисовали, устраивали музыкальные вечера, писали стихи и прозу, читали друг другу лекции по истории, философии и литературе, учили иностранные языки, занимались научными изысканиями в областях ботаники, агрономии, метеорологии, животноводства, археологии и этнографии. Еще и сегодня вызывают интерес «Бурятское хозяйство» Николая Бестужева или «Орнитологическая фауна Восточной Сибири» Петра Борисова, подробно им же проиллюстрированная.
Подавляющее большинство декабристов ощущали острую внутреннюю потребность в такого рода творческой и интеллектуальной деятельности. Но постепенно это стало заметным фактором культуртрегерства. Местные жители во множестве специально собирались под окнами острога, чтобы послушать хоровые или музыкальные выступления узников — до той поры ничего подобного в их краях не случалось. К врачу-декабристу Фердинанду Вольфу, единственному дипломированному специалисту на многие тысячи верст вокруг, обращались за помощью далеко не только его сокамерники.
Научные изыскания ссыльных зачастую оказывались вообще самыми первыми систематическими описаниями, например, местной флоры и фауны или обычаев разных народов Сибири. Жены декабристов, прибывшие в ссылку вслед за мужьями, охотно учили местных хозяек готовить «другую», незнакомую им еду, но и сами, в свою очередь, учились у них разным кулинарным премудростям.
«Мы первые явились в Сибирь людьми из высшего сословия, вполне доступные и притом с правилами, совершенно противоположными тем, какие жители привыкли видеть в высших себя и начальниках... Оттого от нас никто ничего не таил... Оттого-то нам и можно было изучать край в действительной его истине», — вспоминал декабрист Дмитрий Завалишин, позднее женившийся на Аполлинарии Семеновне, дочери Смольянинова.
Местные жители широко симпатизировали этим странным ссыльным. Приносили им хлеб да молоко, а кто побогаче — масло. В доме Смольяниновых поначалу готовили для декабристов вообще всю еду (не для этого ли кто-то переписал ту самую поваренную книгу?), да и потом, когда у тех появилась собственная кухня, постоянно снабжали их разной провизией. Постепенно в Чите появились разнообразные торговые лавки, да и сам город превратился в важный торговый центр, ведь у декабристов водились кое-какие деньги, и они готовы были платить за то, в чем нуждались.
Разумеется, не всё было так идеально. Кто-то, не желая заниматься тяжелой «административной работой», грозился полностью выйти из артели, кто-то был откровенно беден и столовался в скромной «Вологде» в отличие от более обеспеченной «Москвы». Однако это были скорее исключения, лишь подтверждавшие общее правило: декабристы выжили и сохранили себя только потому, что научились стоять плечом к плечу. А еще потому, что были открыты миру.
Отдельная — и очень трогательная — глава посвящена детям декабристов, рожденным в ссылке. Появление этих «улыбок каторги», как их называли сами ссыльные, считалось почти чудом. Тюремное начальство по идее должно было жестко пресекать подобное, но Лепарский смотрел на это сквозь пальцы, а при случае даже мог выделить небольшую сумму на вспомошествование.
Детей было немного — менее двух десятков. Но все взрослые заботились о них как о своих собственных. Баловали, лечили, учили, наставляли. А еще многие семьи декабристов брали на воспитание приемных детей из числа местных крестьян и, по сути, давали им путевку в жизнь. Иные «приемыши» со временем сделали прекрасную карьеру, но навсегда сохранили трепетную память о своих родителях.