«Нормального человека к 27 годам уже мало чем можно удивить»

Чтобы увидеть народного артиста России Игоря Скляра на сцене, москвичам уже не обязательно ехать в Северную Пальмиру. В этом сезоне он дебютировал в театре «Современник» в возрожденном спектакле Родиона Овчинникова «С наступающим…» — о жизни двух артистов-однокурсников. Игорь Скляр ответил на вопросы корреспондента «Известий». 

— Честно говоря, неожиданно увидеть вас на сцене «Современника». Как вы попали в этот спектакль?

— Мне как-то позвонил Сергей Гармаш. Было раннее утро. Он сразу заявил: «Скляр, обещай мне, что не скажешь нет!» Я подумал, что Сережа, наверное, выпил чуток. Говорю, мол, нет, так не пойдет, давай выкладывай. И он выдал на все сто. Я так подозреваю, что ему кто-то накануне предложил эту идею и она у него ярко вспыхнула. Мне в тот же день прислали пьесу и диск с записью спектакля. История мне очень понравилась.

-

— Помнится, в свое время вас не приняли в театральный институт в столице, и вот спустя столько лет вы на московской сцене. Что это, знак судьбы?

— Значит, всё пришло на круги своя. Если говорить высокопарно, то это случилось еще года 23 назад, когда я ехал по Калининскому проспекту с режиссером картины «Мы из джаза». Показ был в кинотеатре «Октябрь». Там была самая большая афиша в Москве с моим улыбающимся портретом. И я внутри себя был такой гордый: мол, вот я вам!

А вообще об этом даже говорит не стоит. Обстоятельства могут быть разными. Отношение к ним — тоже. Я благодарен случаю и тому, что смог учиться в Санкт-Петербурге. Оптимист в потерянных возможностях ищет пути самообучения.

— В одном интервью вы сказали, что актер для вас — это не профессия, а образ жизни. В чем это выражается?

— Не могу подобрать правильного слова к тому, чем занимаюсь. Не работа в привычном понимании, и не служение — это чересчур высокопарно. Вот я должен сегодня вечером выйти на сцену и о чем-то с людьми поговорить. И я живу этим диалогом. Нельзя же быть писателем с восьми до шестнадцати, а после — дворником или пьяницей.

— А как же наши диссидентствующие поэты?

— Человек, конечно, может и уголь грузить, но в то же время в его голове рождаются какие-то стихи, главы романов. Сколько у нас было писателей, которые числились дворниками или консьержами?! Вообще тунеядцами считались. Но они же в это время работали внутри себя. Я ложусь спать, и у меня мысли о завтрашнем спектакле. Вплоть до того, что бы такого партнеру придумать и поставить его в тупик.

— В этом смысле актерская профессия заставляет совершенно по-другому работать мозг и душу?

— Познавание профессии происходит бесконечно. Я, к примеру, очень быстро заметил, что актерское трепыхание перед спектаклем: «Я артист, мне на сцену, ой, ну не трогайте меня!» — это всё фигня. Сядь ты лучше в уголке и пришей пуговку к рубашке. Это больше готовит ко встрече с неизбежным, чем любое беганье. Ну забудешь ты в этот раз сказать какую-то фразу или переиначишь своими словами — от этого спектакль не пострадает.

У меня был в МДТ огромный монолог в спектакле по Достоевскому. Да еще написанный заковыристым языком. И никто из знающих людей даже не обращал внимания, что я где-то говорю его своими словами. Суть-то остается та же самая. Так что не надо суетиться на сцене, лучше внимательнее в жизнь вглядываться.

— Такое внимание к жизненным процессам людям непосвященным может показаться, мягко говоря, странным. 

— Но оно необходимо. Помню, репетировал спектакль «Похороните меня за плинтусом» в театре «Балтийский дом». И в этом время у меня появился маленький пес. Я смотрел, как он ориентируется в пространстве. Есть у меня старшая собака — она для щенка была, как, допустим, сержант в армии. Хозяйка дома — лейтенант, сын мой — полковник, я для него так вообще бог (смеется). Интересно было наблюдать, как это маленькое существо между всеми нами чутко ориентировалась. Сейчас он вырос, а характер этот остался. Вот этот мой щенок очень похож на того мальчика, что в романе у Паши Санаева прописан. У него так же есть дедушка, бабушка, непонятный отчим. И между ними маленькому человечку надо как-то устраивать свою жизнь.

— Помнится, вы в одном интервью говорили, что камин киносценариями растапливали…

— Да, раньше же всё на бумаге присылали. Целые талмуды. Но это, как правило, вода была. С четвертого предложения уже было понятно, что люди так не разговаривают в жизни. Где авторы нашли таких глупых или подлых людей? Порой складывалось ощущение, что каждую серию писал новый драматург. Развитие характера никак не проследить: здесь он тонок и умен, через страницу — жлоб и дурак.

— Сегодня лучше стали писать?

— А сегодня, вы знаете, стали писать гораздо интереснее. Люди поняли, наверное, что не стоит тратить деньги впустую. Мне недавно прислали сценарий опять про бандитов. Я открыл и… так увлекательно оказалось! С юмором, характеры остроумные. По сути, и Достоевский писал детективы — брал сводки в полиции и создавал свои шедевры. 

— Банальность напоследок спрошу.  Была бы возможность, поменяли бы что-то в своей жизни?

— Думаю, что нет. У каждого в профессии свой путь. Я завидую артистам, глядя на которых, не понимаю, как они это делают. Но это скорее восторг. А есть артисты успешные, у них, видимо, всё в порядке материально, но мне их кухня понятна и скучна. Можно, наверное, всю жизнь петь «На недельку до второго…» и быть довольным жизнью, но это не мое. Да и с годами всё труднее. Зубы же выпадают, морщины появляются, опыт ложится на плечи (улыбается). А ты все время должен изображать из себя задорного 23-летнего парня.

Нормального человека годам к 27 уже мало чем можно удивить. Другое дело, что еще могут быть юношеские оценки. У кого-то они сохраняются до смерти. Лучше там, где нас нет, говорят незрелые люди. Я считаю, что лучше там, где я есть. Может быть, это оттого, что мне посчастливилось объехать почти всю планету и поработать в Европе. Там, как мне кажется, несчастные люди. Жизнь у них скучнее.