В воскресенье, 4 мая, в 14 часов на Куликовом поле в Одессе состоялось народное вече. Горожане собрались, несмотря на пасмурную погоду и моросящий дождь.
Я никогда доселе не видел столько цветов, сколько лежит нынче на ступенях Дома профсоюзов и возле деревьев в центре площади. Люди непрерывно несут цветы в память о погибших.
У входа в Дом профсоюзов — броский черный щит, на котором белыми буквами написано «Помним Хатынь» и изображен крест.
Люди хотят пройти внутрь Дома профсоюзов, но милиция не пускает. Всем трудно привыкнуть, что уничтожен помост, с которого всегда вещали ораторы.
У кого-то из пришедших оказывается с собой мегафон, и он начинает говорить. В его речи много сумбура и мало конкретики, разобрать реплики сложновато.
— Поеду в село, возьму ружье и перестреляю всех бандеровцев! — слышу я рядом от мужчины лет 40, скорее всего, нетрезвого.
Желающих попасть внутрь Дома профсоюзов становится всё больше. Милиция до поры до времени удерживает толпу, но после нескольких крепких фраз капитулирует. Все желающие могут зайти и увидеть место гибели одесской дружины. Я делаю глубокий вдох и решительный шаг вперед.
Вхожу в крайнюю справа дверь. Окидываю взглядом вестибюль — вокруг черным-черно, под ногами много обугленных досок. Справа канцелярский магазинчик: почти ничего не сгорело, видны стопки тетрадей, никто не мародерствует. У зашедших вместе со мной взгляд растерянный. Никто ничего не говорит.
Поднимаюсь по главной лестнице на второй этаж, каждый шаг дается с трудом — ступени усыпаны черными вещами. Брать в руки и рассматривать, что это за черные вещи, мне лично не хочется.
На втором этаже сразу замечаю мини-мемориал — перевернутая солдатская каска, и в ней горящая свеча. Иду по коридору и сразу понимаю, какая драма развернулась тут. Многие двери в кабинеты частично выбиты, но за ними идут закрытые решетки. То есть укрывавшиеся здесь вечером 2 мая играли в страшную угадайку: выбиваешь дверь и ищешь, чтобы за ней не было решетки.
Захожу в один из кабинетов, окна которого выходят прямо на Куликово поле — к стене прислонен деревянный щит с наклейкой одесской дружины. В кабинете полный разгром, всё вверх дном.
Заглядываю в кабинет с торца здания — судя по видеозаписям, из него выпрыгивали прямо на тротуар. На столах везде каски, хаки и оранжевые. Шкафы нетронуты, кроме выбитых оконных стекол всё целехонько, бардака не наблюдается.
Возвращаюсь в коридор и вижу, что бабушки уже принесли хоругви с иконами. Мастерят мемориал прямо в коридоре.
Замечаю на полу засохшую лужу крови. Трупов уже нигде нет, иначе сюда бы никого не пустили.
Снова заглядываю в один из кабинетов — служащие забирают папки с документами со своих рабочих мест. Совершенно не ясно, где теперь будут трудиться те, чьи кабинеты были в Доме профсоюзов.
По боковой лестнице поднимаюсь на третий этаж. Большинство дверей закрыты, стены серые, в коридоре темень беспросветная…
У главной лестницы уже много людей. Все фотографируют и снимают видео. Мне лично не хочется фиксировать увиденное. Такое лучше забыть навсегда, а помнить надо о самом факте убийства людей.
Замечаю мужчину с маленьким ребенком на руках. Мальчику не больше 2 лет. Я удивлен: зачем калечить психику малыша и брать его с собой внутрь этого мрачного выгоревшего здания? Мне стало жалко детеныша, и я поспешно спустился вниз по главной лестнице.
Внутрь шла в основном молодежь, старики предпочли остаться на площади.
Мой поход по Дому профсоюзов занял не более пяти минут. Главная мысль, вынесенная из Дома профсоюзов: у каждого посетившего здание будет эмоциональное вовлечение. Одно дело смотреть по телевизору, и совсем другое — пройтись по коридорам, где люди умирали от удушья. Теперь это будет личной трагедией каждого, кто осмелится зайти в Дом профсоюзов.
На ступенях сразу замечаю седую женщину лет 65, виртуозно обращающуюся с айпадом и ловко меняющую просмотр пабликов в соцсетях на онлайн-просмотр российских каналов. У стариков после отключения российского телевидения не осталось других вариантов, чтобы быстро отслеживать новостные события без налета киевской пропаганды.
Появляется микрофон с колонками. Слово берет орденоносный ветеран, но его толком не слышно. Микрофон переходит к Ростиславу Барде, постоянно выступающему на Куликовом поле.
— Во-первых, я хочу сказать, что нам всем надо взять себя в руки. Во-вторых, я обещаю, что мы обязательно восстановим наш сожженный лагерь на Куликовом поле. В-третьих, я уверен, что мы добьемся наших неоднократно озвученных целей. И еще — мы будем добиваться, чтобы погибшие были похоронены прямо тут, на Куликовом поле, у мемориала борцам за власть советов, — говорит он.
Идея захоронения на Куликовом поле находит понимание у собравшихся горожан. Звучат аплодисменты.
— Мужчина, вон у дерева активистки собирают деньги в помощь семьям погибших — дайте пару гривен, если вам не затруднительно, — неожиданно обращается ко мне колоритная одесситка с характерным акцентом.
Подхожу к активисткам, достаю из кармана помятые мелки купюры и кидаю их в обычный кулек. Никаких специальных прозрачных урн, как при сборе средств нуждающимся детям-инвалидам в супермаркетах.
— Только за последний час тысячу двести гривен собрали, — говорит вслух активистка.
— Все на Преображенскую к зданию областной милиции — не допустим отправки в суд наших арестованных! — призывает очередной оратор в микрофон.
В сторонке намечается происшествие. Люди обступили со всех сторон видеооператора киевского телеканала и высказывают ему свои претензии.
«Сволочи продажные!» — самый мягкий эпитет из услышанных мной в адрес видеооператора.
В это время к окнам первого этажа дома профсоюзов прикрепляют флаг России размером 3х7 м. Бурные аплодисменты. Собравшиеся скандируют: «Россия! Россия! Россия!».
Собравшиеся покидают Куликово поле и устремляются на Преображенскую.
Я очень люблю конструктивизм и сталинский ампир как архитектурные стили, но они не вписываются в облик Одессы. Тучная административная буханка Дома профсоюзов давно смотрелась архаизмом и инородным телом на Куликовом поле…
Считаю, что надо снести Дом профсоюзов и на его месте поставить церковь в память о погибших 2 мая.
Я пишу эти строки, а за моим окном ливень — одесское небо оплакивает жертв трагедии…