«Мы ждем, что Россия станет культурным локомотивом для Японии»
21 июля в Большом зале Московской консерватории состоится российская премьера хоровой сюиты «Покаяние» знаменитого японского композитора Синъитиро Икэбэ. В исполнении примут участие Всеяпонский сводный хор из 250 человек и группа барабанщиков «Вадацуми». С композитором встретилась корреспондент «Известий».
— Как появилась идея «Покаяния»?
— В 1984 году в Японии вышел роман Сэйити Моримуры «Кухня Дьявола». Ко мне обратился руководитель хора японского города Кобо с просьбой написать для них ряд сочинений по этой книге. В романе откровенно повествуется об ужасах войны, о действиях «Отряда 731» — спецподразделения японских войск, и оставить все, как есть, было невозможно — получилось бы сочинение, тяжелое для восприятия и исполнения. Поэтому, с одной стороны, мы оставили эти страшные события, а с другой — привнесли посыл к мирной жизни, светлому будущему. Когда сейчас вспоминают о войне, то во всех странах говорят о жертвах, которые они понесли. Но ведь есть и другая сторона — ущерб, который во время войны нанесли эти страны. Например, Россия очень сильно пострадала во время Второй мировой войны. Но ведь и японские пленные попали в тяжелые условия и им сильно досталось.
— Вы в России уже были?
— У меня с Россией долгие и глубокие связи. Еще школьником я покупал журнал «Советский союз сегодня» в Токио. А потом я дважды приезжал сюда в советское время на фестивали современной музыки, один раз — перед распадом СССР.
— Наверное, современная Россия вас удивляет?
— Нет. Оба раза, когда я приезжал в СССР, — это были Москва и Санкт-Петербург — я был восхищен как уровнем культуры в целом, так и уровнем музыкальной культуры. Сейчас я снова это чувствую. Первое, что я увидел по телевизору в Москве, трансляция концерта Гергиева. В России всегда есть шанс быть вовлеченным в культурные события.
В Японии на финансирование культуры выделяют очень мало средств. От политиков все чаще слышно, что культура должна развиваться сама по себе, усилиями частных лиц. Но это страшная тенденция, так не должно быть. Возможно, вы в России чем-то недовольны, но когда мы смотрим из Японии в вашу сторону или в сторону Франции, то понимаем, насколько больше государства ваших стран поддерживают культуру. Мне бы хотелось, чтобы Россия стала локомотивом культуры, который будет тянуть за собой весь мир.
— С русской музыкальной школой вы хорошо знакомы?
— Конечно. Более того, вот уже несколько месяцев пишу статьи о Чайковском в японский журнал. Еще я очень люблю Шостаковича, Прокофьева. И лично дружил с Хренниковым.
— Какова сейчас в Японии ситуация с академической музыкой?
— Тенденция на уменьшение ее веса в обществе одинакова во всем мире. Но только в Токио у нас есть девять профессиональных оркестров, значит, есть люди, которым это нужно. Хотя если сравнить с рок-музыкой и другими поп-направлениями, то это, конечно, не так много.
— Какими, на ваш взгляд, могут быть пути выхода из этого кризиса?
— Историю развития академической музыки условно можно проследить в телесном аспекте (смеется). Совсем старинные композиции создавались ногами. Потом человек воспринимал музыку желудком. В XX веке человек начал воспринимать музыку головой. Выше, кажется, уже и некуда. Поэтому, думаю, нам нужно вернуться к области сердца. Надеюсь, что следующий этап развития будет восприятием музыки через сердце — душой.
— В вашем композиторском арсенале — музыка к 48 фильмам. Чем вас привлекает этот жанр?
— Мне просто нравится. Есть люди, которые работают в одном жанре, есть те, кто пишет во многих. Это дело вкуса. Я с юности люблю зрелищные искусства. Когда-то даже занимался в театральной студии и всю жизнь пишу музыку для телесериалов, театральных постановок, фильмов.
— Сейчас вы готовите новый фильм?
— Не только. Я работаю сразу над несколькими сочинениями. Пишу симфонию, параллельно думаю над концертом для фортепиано, музыкой для постановки «Ромео и Джульетты». Труднее всего дается фортепианный концерт, он — леворучный, для японского музыканта, живущего в Финляндии. В этом году мне исполняется 70 лет, так что хочу чуть остановиться, подумать и упорядочить все, что я сделал.
— Вам также довелось поработать с Акирой Курасавой.
— Да, мы вместе сделали четыре фильма. Когда мы познакомились, мне было 35, а ему — 70. Я в детстве рос на его картинах, и, конечно, при первой встрече очень стеснялся. Но он оказался очень добрым, теплым человеком и ужасно дотошным в области музыки. Из всех режиссеров, с которыми мне приходилось работать, он, кажется, лучше всех в ней разбирался. Во время записи постоянно был рядом, комментировал, где лучше выбрать другой инструмент, замедлить или убыстрить темп. Кстати, он очень любил Россию, часто о ней говорил. Любил еще север — Хоккайдо. И очень переживал за весь мир. То, что я приехал именно в Россию, которую он так обожал, и с таким произведением-покаянием, очень символично.