«Юноши к нам не спешат — им нечего сказать через театр»

В Москве появилось новое выставочное пространство — рядом с основным зданием Союза театральных деятелей на Страстном бульваре, в Боярских палатах XVIII века. Первым в необычном помещении развернулся КЛИН8. Среди участников выставки молодых художников театра много учеников Станислава Бенедиктова. После вернисажа профессор Школы-cтудии МХАТ, главный художник РАМТа встретился с корреспондентом «Известий».

— Станислав Бенедиктович, какие у вас впечатления о КЛИНе на новом месте?

— Помещение возникло совершенно неожиданно. Начали делать ремонт, обнажились каменные своды, решили оставить как есть. Были сомнения: ну как в этих руинах молодых выставлять? С другой стороны, я люблю, когда и зрителей, и актеров ставят в необычные обстоятельства — мы с Алексеем Бородиным в РАМТе ставили спектакли и на парадной лестнице, и под сценой, даже превращали в декорацию зрительный зал.

Очень аккуратные выставки КЛИНа ежегодно проходили на Малой Ордынке, в филиале Музея Бахрушина, но они создали ощущение некоего благополучия. Эскизы и макеты хорошо располагались вдоль белых стен, можно было внимательно их рассматривать. А сейчас мы осваиваем новое кирпичное пространство, где мало ровных плоскостей, везде сводчатые потолки, вогнутые стены, и какая-то искра в этом есть. На фоне ремонта, исторической разрухи сильнее проявляется трогательность макетов, их рукодельность, вся та энергия, которую наши молодые художники в них вкладывали. Боярские палаты — мощное пространство, не все работы его выдерживают, особенно маленькие, хрупкие. Театральные художники изобретательны, пространство преобразилось, но пока не хватило времени превратить его в выставочный зал по-настоящему.

— Но есть работы, совпавшие с пространством Боярских палат.

— Макет Александры Карпейкиной к «Борису Годунову» очень подходит к этим палатам. Макет Юлии Пичугиной к «Лоэнгрину» мощный, как и «Бег» Анжелики Бажиной с взорванной, взлетевшей крышей вокзала. На выставке много интересного. Если внутри работы есть сила, смысл — противоречия пространству зала не будет.

— Здесь есть и довольно смелые фантазии. Если не прочитаешь аннотации, не сразу поймешь, какую пьесу имел в виду художник.

— По сути КЛИН — выставка театральных школ. Представлены ГИТИС, Художественное училище памяти 1905 года, одна-две работы из Суриковского института. Основные участники — из Школы-студии МХАТ, она сейчас наиболее энергетичная, амбициозная. Рядом с работами тех, кто уже осуществил первые постановки в профессиональном театре, выставлены пробы пера второкурсников. Скорее, это — инсталляции, а не макеты декораций, и слишком серьезно к ним не стоит относиться. К сожалению, создание каких-то интересных фокусов стало уже тенденцией, довлеют острые неожиданные формы и их комбинации. Но относятся ли они к этой пьесе? Главная цель — просто привлечь внимание. За такие эффекты зачастую прячутся те, кто в силу обстоятельств не получает глубинного художественного образования. Моя позиция — учить будущих художников прорываться к сути произведения, искать острую пластическую форму, но не самоцельно, а только для того, чтобы выразить содержание. И выразить автора, а не только себя. Сила Школы-студии МХАТ еще в том, что художники тесно связаны с театром, им преподают основы режиссуры, у студентов много практики. Мои занимаются в РАМТе, студенты Алексея Кондратьева и Виктора Шилькрота — в Ленкоме, курс Владимира Арефьева — в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко.

— Студенты принимали участие в выпуске вашей новой премьеры «Участь Электры»?

— Я им показываю весь путь — от эскизов до готовых декораций. Причем не скрываю даже того, что сам потом отвергаю. Юля Пичугина и Ольга Загорская помогали делать макет, многие были на монтировочных репетициях.

— Вы преподаете давно. Чувствуется смена поколений? Или студенты всегда одни и те же?

— Сценография становится девичьей, женской. Это общемировая тенденция: к примеру, современная польская сценография — вся женская. У нас учатся одни девочки. Но, к счастью, очень серьезные, вдумчивые и очень ответственные. Они привнесут новые качества в профессию.

Но дело в том, что и театр, и сценография сильно изменились. Наше поколение глубоко размышляло о жизни, смерти, социальных проблемах. Сценография большого стиля — и Эдуард Кочергин, и Давид Боровский, и Даниил Лидер, и Март Китаев — была прежде всего глубинным осмыслением действительности. Сейчас молодых больше привлекает игра с пространством, с найденными художественными образами. Интернет позволяет быть в курсе: кто что сделал, компилировать, соединять, играть. Личное, индивидуальное, выстраданное выступает на первый план уже редко. Думаю, это временно, такой период не может быть длительным. К сожалению, ощущается недостаток среднего художественного образования. А ведь когда-то Училище 1905 года было наравне с институтами. Теперь уровень упал и в училищах, и в средних художественных школах.

— Наверное, заниматься со студентами приходится особенно тщательно?

— Все силы направляю на то, чтобы развить свободу фантазии, мышление. На первом курсе задаю сочинить карнавал. Причем карнавал не бразильский, а, например, карнавал книг, разных персонажей. Или карнавал облаков — грозовых, легких, проследить их взаимоотношения, их динамику. Или карнавал осени, переходящей в зиму. Постепенно переходим к сказке, к комедии дель арте, к драме, трагедии, музыкальному спектаклю. Кто-то лучше владеет цветом, кто-то эмоционален или лиричен, кто-то склонен к философским размышлениям. Присматриваемся к студентам, стараемся развивать индивидуальности. И готовим их к трудной жизни. По большому счету, театральный художник — мужская профессия. В театре вести себя надо так, чтобы в тебя поверили. Взаимоотношения с режиссером, с актерами, с цехами стоят порой большого нервного напряжения.

— А почему же мальчики не идут в сценографы?

— Театр не дает достойного материального вознаграждения. А молодое поколение подпорчено убеждением, что надо хорошо зарабатывать. Труд охранника оплачивается значительно лучше и не требует таких усилий. Но главное даже не в этом. Что-то произошло с энергетикой театра, он утратил серьезную социальную значимость. Раньше, когда со сцены говорилось что-то важное, люди ощущали, что они не одиноки. Сейчас театр все больше развлекает. Естественно, такое происходит не везде. Мне кажется, РАМТ ведет ясную, четкую линию противостояния бездумному веселью. Но в целом это так. А я же прекрасно помню, как в 1960-е годы на выставки театральных художников в Манеже изо дня в день встраивались очереди от Кутафьей башни. «Лисистрата» Рабиновича, эскизы Тышлера, макеты Боровского, братьев Стенбергов… Потрясающее искусство! Глубокий, серьезный поиск, осознанная жизненная позиция. Мне кажется, она сейчас нивелировалась, как-то растворилась, и молодые люди это чувствуют. Поэтому юноши к нам не спешат. Им нечего, по большому счету, сказать через театр. А если они и будут говорить, найдут какую-то другую форму — компьютерную графику, кино. То есть выразят себя там, где труд оплачивается. Театр по-прежнему остается местом для мечтателей, идеалистов.

— Но для зрителей всегда притягателен и театр, и все, что с ним связано. И макеты декораций можно разглядывать часами. В чем, по-вашему, их магия?

— Пространственная скульптурка удивляет своей ювелирной выделкой. Реальные вещи — стульчики, столики, люстры — зритель как бы примеряет к себе: «Я бы это сделал или нет? Сколько терпения! Какая кропотливая работа! Нет, я бы не стал!» Сначала решают, как и из чего сделано, потом начинают размышлять, — а что же там происходит? Макет — отдельное пространственное произведение, очень зашифрованное. И эти шифры хочется разгадывать.