«Моцарта и Сальери» Пушкина назвали строчкой Лермонтова
Спектакль-дуэт вызвал огромный интерес: Центр имени Мейерхольда, где состоялась премьера продюсерской компании «РусАрт», был переполнен. Два больших артиста Петр Семак и Алексей Девотченко, два мастера психологического театра взялись за «Моцарта и Сальери» Пушкина. Неудивительно, что попали под прицел завышенных ожиданий и пристрастных взглядов театралов.
Начало интриговало. На круглом подиуме высилась установка из труб, отдаленно напоминавших органные. В сооружении сценографа Ольги Богатищевой виделось разное — и скала, и замок, и готический храм. В трубах гудел ветер, сочилась вода. Угрюмую, тревожную и величественную картину крикливо дополняли детали убогого быта. Целая система алюминиевых тазов и мисок старательно подставлялась под струйки воды. В жилище Моцарта текла крыша.
Алексей Девотченко, одетый как оборванец, начал роль с блаженного свиста, продолжив исповедально-тихим «Не дай мне Бог сойти с ума…». И уже в прологе стало ясно, что у этого «безумца, гуляки праздного» может быть только один собеседник — здравомыслящий, успешный господин, респектабельный и правильный. С самых первых строк Сальери и до рокового финального вопроса Петр Семак играл недоумение о несправедливом мироустройстве. Режиссер спектакля, студент выпускного курса ГИТИСа Антон Маликов (мастерская Леонида Хейфеца) воспринял контрасты Пушкина слишком буквально и довел до крайности разницу между бездумной свободой творчества и жестокостью самоограничений.
Актер — профессия зависимая. Опытные артисты, доверившись замыслу начинающего постановщика, перед детской прямолинейностью прочтения оказались бессильны. Хотя, как могли, спасали положение. Яркие харизмы придали действию солидности, а виртуозное мастерство — театральной увлекательности.
И пусть Сальери всего лишь амбициозный завистник, дрожащий в лихорадке при виде моцартовских нотных строк. Следить за нюансами грешного чувства, развиваемого Петром Семаком, крайне интересно. В глубоких интонациях, в единении с пушкинской гармонией — заявка на объем образа. Не так уж зауряден и зол мог бы быть этот Сальери, и «умерщвление звуков» — не единственный его удел, а претензии на гениальность далеко не беспочвенны. Но режиссер ставит герою вполне однозначный диагноз — мания величия, заставив в финале будто в беспамятстве повторять за Моцартом: «Не дай мне Бог сойти с ума».
Вертлявый живчик Моцарт, напротив, ничего не боится и ни о чем не тревожится. Дразнит, как дитя малое, друга Сальери, небрежно комкает листы собственных сочинений, затевает веселое соревнование на знание текста пьесы Бомарше. Обмен монологами из «Женитьбы Фигаро» — все равно, что совместное распитие шампанского. Режиссер рушит ясную композицию «Моцарта и Сальери» дополнительными текстами, уводит в другие смыслы. Все же опасное мерцание строф «Мчатся тучи, вьются тучи…» и «Мне не спится, нет огня…» далеко от диалога Сальери и Моцарта. А к ясной расстановке сил, избранной режиссером, и вовсе не подходит.
Но спектакль продолжает юлить, все больше превращая Моцарта в блаженного юродивого. Счастливец праздный? Блаженный дурачок, «пренебрегающий презренной пользой»? Вот тебе драная майка, растянутая кофта, улыбка идиота. Но Моцарт Девотченко — больше доверчив, чем дурашлив. Крайне восприимчив к миру, и от того гениален. Его незатейливый свист, описывая в воздухе параболу, возвращается к нему симфонией. Музыка топит все мелочное и наносное. Звуковой образ, придуманный композитором Фаустасом Латенасом, привносит в спектакль недостающую ему полифонию. Моцартовская Lacrimosa, словно пропущенная через машину времени, звучит как гул тысячелетних ветров.
Спектакль по Пушкину (кстати, названный строчкой из Лермонтова: «Я — или Бог — или никто!»), амбициозный, как его герой Сальери, завышенных ожиданий театралов не оправдал. Зато заявок на предстоящий рост продемонстрировал массу.
