Оперы Кобекина вступили в неравный брак
В последних спектаклях Московского камерного театра чувствуется атмосфера серьезного художественного ребрендинга. Не так давно дом на Никольской был знаменит как место работы старейшего худрука Москвы. Теперь акцент сделан на молодые постановочные и вокальные силы — «Каприччио в черном и белом» почти целиком отдано на откуп новому театральному поколению. Вдобавок Камерный театр предпринял попытку организовать дискуссионный клуб в духе «творцы vs журналисты» и обещает не отступать от этой идеи в будущем сезоне.
Внушает уважение тот факт, что театр, всегда неровно дышавший к новым операм, пока что сохраняет почтенную независимость от «трендов» и модных авторов (если верить документу из Администрации президента, опубликованному в «Новой газете», скоро сюда может прийти Василий Бархатов, и в таком случае модных авторов явно прибавится).
Конечно, поставить еще две оперы Владимира Кобекина на сцене, которая уже видела три его театральных опуса, — решение едва ли объективное. Но обвинять в необъективности главного дирижера театра Владимира Агронского, публично признавшегося в любви к Кобекину, — все равно что предъявлять претензию королю Людвигу Баварскому за неравные условия, предоставляемые им Вагнеру и Верди.
По количеству выданных на-гора опер известный уральский композитор Владимир Кобекин уже перегнал Вагнера и стремительно догоняет Верди. Еще более воодушевляет то, что в наше недружелюбное к новой музыке время ему удалось воплотить на сцене едва ли не все свои творения. «Шута и короля» по пьесе бельгийца Гельдерода и уальдовского «Счастливого принца» он решил объединить, вероятно, в силу их одноактности и общей темы «голубых кровей».
В первой части Кобекин дает волю самозабвенному хоррору: испанский монарх приказывает зарезать собак, удушить звонарей, травит ядом супругу, убивает шута и в итоге вешается самостоятельно — в живых в Эскориале остается лишь палач, что по-своему логично. Видимо, почувствовав, что перебрал с ужасами (в антракте некоторые отнюдь не инфантильные люди с трудом «отхаживали» себя горячим чаем), второй оперой композитор нарисовал такую лубочную картину добра и верности, что Оскар Уальд, наверное, не смог бы удержаться от остроты.
Впрочем, более вероятно, что лондонский денди заснул бы задолго до финального моралите: абсолютное отсутствие музыкальной драматургии в «Счастливом принце» не смогли восполнить даже искренние усилия режиссера Сергея Терехова, неплохо поработавшего с видеорядом. К слову, вынесенные за скобки основного сюжета мальчишки, которым отец (Михаил Гейне) рассказывает приторную сказку, быстро теряют интерес к происходящему и в самые душераздирающие моменты видят сны — вероятно, куда более интересные.
Угрюмый сюжет Гельдерода вдохновил Кобекина и режиссера Дениса Азарова на гораздо более удачный театральный опус. Убийственный смех Короля на застрявшей ноте соль, вокальные конфликты монарха и шута, а также натуралистичное повешение в финале по-настоящему цепляли внимание.
Но и в этой опере музыке не хватило рефлексии, второго (не говоря уже о последующих) слоя. Композитор, кажется, упорно не желает бросать вызов своим сюжетам или хотя бы почувствовать тот вызов, который они бросают ему. Отсюда ощущение, что страсть к эстетике ужаса накрыла человека, которого Бог упас от возможности вчувствоваться в эту эстетику. «Наивно об извращенном» — таким мог бы быть девиз «Шута и короля».
При всем при том драматургия Кобекина — в силу своей простоты — стала выигрышным плацдармом для самовыражения молодых режиссеров и певцов. Экспрессионистская работа Борислава Молчанова (Король) могла соревноваться со сдержанно-углубленной партией Романа Шевчука (Шут). Оба солиста, а также Екатерина Ферзба из второй оперы (Ласточка) были убедительны и с вокальной точки зрения. Самым приятным сюрпризом стал оркестр, работавший истово и профессионально вопреки своей блокадной малочисленности и начисто отсутствующей акустике.
Карэн Хачатурян вспоминал, как однажды Шостакович шокировал его своим педагогическим методом — рекомендовал взять и выкинуть связующую партию в сонатной форме, плюнув на все приличия. Если бы театр Покровского вдруг вздумал решиться на такое же по отношению к «Маленькому принцу», в репертуаре остался бы сильный, цепляющий и, что важно, лаконичный спектакль — жестокое и наивное каприччио в черном.