Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Мир
Сенаторы-республиканцы предложили выделить Украине $129 млн
Мир
МВФ оценил дефицит финансирования Украины в 2027 году в $32–34 млрд
Мир
В Ормузском проливе после атаки произошло возгорание танкера
Происшествия
В Алтайском крае 31 населенный пункт остался без света из-за аварии на ЛЭП
Мир
Си Цзиньпин встретился с премьер-министром Канады в преддверии саммита АТЭС
Мир
В Токио заявили о якобы нарушении самолетами РФ воздушного пространства Японии
Армия
Российские десантники заняли опорный пункт ВСУ на ореховском направлении
Мир
Папе римскому Льву XIV попали в глаз брошенными из толпы четками
Происшествия
Три человека погибли при столкновении двух автомобилей в Ингушетии
Мир
В Гамбурге свидетель описал арендаторов яхты для подрыва «Северных потоков»
Мир
Вэнс исключил затягивание войны с Ираном более чем на два года
Мир
В Италии оппозиция призвала заблокировать сайт «Миротворец»
Общество
Умерла мать основателя группы «Ласковый май» Валентина Кузнецова
Мир
Посол КНР в РФ прокомментировал предстоящую встречу Си Цзиньпина и Путина на АТЭС
Мир
Болгария добилась исключения двух российских банков из санкционного списка ЕС
Мир
Лавров рассказал о нецензурной оценке Саакашвили со стороны Стубба
Мир
Поверенный в делах Украины в США заявил об ограничениях работы Starshield для ВСУ
Мир
Ле Пен намерена прекратить помощь Украине в случае избрания президентом Франции

Волшебная мазь

Книга Елены Бочоришвили «Голова моего отца» выходит в апреле в издательстве Corpus. Одна из повестей, вошедшая в сборник, «Волшебная мазь», впервые публикуется в журнале «Новый мир»
0
Волшебная мазь
Фрагмент обложки книги Елены Бочоришвили «Голова моего отца»
Озвучить текст
Выделить главное
Вкл
Выкл

Писательница Елена Бочоришвили родилась в Тбилиси, окончила факультет журналистики Тбилисского университета, работала спортивной журналисткой и писала сценарии для документальных фильмов. С 1992 года живет в Канаде. Автор шести романов, которые переведены на французский, итальянский и многие другие языки.

Он заходил.

Женщины откладывали в сторону вилки и поворачивали кудрявые головы. Мода была на кудрявые головы. Железные бигуди, валик под шею, бессонная ночь. Они впивались в него голодными глазами. Он делал вид, что не замечает их. Проводил рукой по седым волосам, поправлял галстук. 

«Как же, как же, — трепетали кудрявые женщины, — о нем легенды ходят, а он, смотрите, какой скромный, даже глаз не поднимает!» 

И не поднимал. Мог просидеть полвечера, не отрываясь от черных туфелек. Пот выступал над его верхней губой. Он ждал, когда о нем забудут и перестанут шептаться. Немыслимо, что он, такой красавец, был застенчив. Но кто об этом знал? Он выпивал три-четыре стакана вина в наказание за опоздание. А вовремя не приходил ни на какой банкет. Ему нужно было, наверное, выпить, чтоб не волноваться. Кровь ударяла ему в голову, а не вино. Вино только приводило в чувство. Сразу же, у входа, еще не подняв глаз, он уже знал — где она, кто она. Смеялся: красивую женщину узнаешь даже со спины. И он вскидывал глаза. Он смотрел на нее, именно на нее, самую красивую за столом, хоть она, может, и сидела поодаль, и смотрел не отрываясь, с восторгом, с восхищением, как мальчик, впервые увидевший голую женщину. Случайно забежавший в чужую спальню. Секунда, две... И женщина, стиснутая в лучшее платье по случаю банкета, кудрявая после бессонной ночи, с вилкой слева и с мужем справа, чувствовала себя голой, раздетой донага, в одних черных туфельках на покрытом белой скатертью столе. Жертва. Сдаюсь вам, мой победитель.

Арчил Гомартели — лев, а не мужчина.

За этим следовала бурная неделя, иногда — две. Были какие-то ночные звонки, цветы, шампанское в ресторане, вино на даче, песни под гитару, целованье рук. Почему-то не было осечек, не было исключений. Он ведь только глаза вскидывал, не ружье, отчего же сердце разрывалось? Женщинам хотелось бросить все и бежать за ним, куда бы ни позвал. «Ах, Арчил, я не знаю, что со мной, твои глаза...» Но он не звал. Через пару недель он снова пил чай, стоя, молча, глядя в окно. Горе его было в том, что он скучал.

Конечно, не обошлось без детей. Был какой-то мальчик, Ачико, о матери которого всегда спрашивали шепотом — «кто она? где она?». Мальчик жил с Арчилом с семидневного возраста. Его воспитывали две бабки — Нора, мать Арчила, и ее сестра, старая дева. Язык старой девы выкатывался вперед, как отвалившееся колесо велосипеда, она бежала за ним вприпрыжку. Но о матери мальчика она не говорила, хоть убей. А Нора вообще была молчалива, как тост за усопших. 

«Ничего, — говаривал дядя Отар, усаживаясь во дворе под тутовым деревом и обмахиваясь газеткой. — Подрастет ребенок, увидим, на кого он похож». В каждой семье всегда есть один дурак, который вслух произносит то, о чем другие шепчут.   

Под этим деревом Ачико вырос — вначале вскарабкался на длинную скамейку, потом на низкий стол, а потом начал лазить по дереву и срывать туту. Но лицо его не открыло тайны — кто она? где она? Все находили, что Ачико похож на Арчила. «Конечно, — соглашался дядя Отар, — даже собака становится похожа на своего хозяина». И добавлял: «Пепел на голову той женщины, которая бросит родного сына!»

Нора накрывала ему стол во дворе, выносила сациви и гоми и не отвечала. А старая дева говорила: «Если бы у Отара были на голове волосы, я бы его по земле таскала!»

С этого же дерева срывал красные ягоды и сам Арчил, и было это еще во время войны. Старая дева отстирывала под краном тутовые пятна с его одежды и выкрикивала проклятья — «чтоб тебя молнией убило, чтоб я твой гроб ставила посреди комнаты, чтоб я тебя землей засыпала...» Арчил спал с ней в одной кровати до одиннадцати лет. Он притворялся спящим, когда она его целовала. Он отворачивался к стене, когда она молилась перед иконой, спрятанной в углу, за дверью. Она стояла на коленях в ночной рубашке, с грудями, перевязанными веревочкой на поясе, и спрашивала Бога: «Почему же ты мне не пошлешь такого мальчика? Чем же я не заслужила? Что, так и умру, необласканная?» Арчил думал: Бог видит ее в ночной рубашке и потому прячется за дверь.

Под этим деревом, тутовым, стоял однажды Арчил на собственной свадьбе, и ветер  перебирал его черные волосы. Потом ветер поднял его невесту в воздух и унес. Так Арчил всегда рассказывал маленькому Ачико и смеялся. Дядя Отар рассказывал иначе — невеста Арчила вскочила на стол, чьи-то руки подхватили ее, и — да, ветер унес. 

И волосы Арчила Гомартели никогда больше не были черными.

Елену Бочоришвили представляет ее литературный агент Галина Дурстхофф. 

Критики называют небольшие тексты Елены Бочоришвили романами в стенограмме, так  плотно, почти телеграфными фразами пишет она истории нескольких поколений грузинских семей времен советской и постсоветской истории. Истории, которая походя ломает человеческие судьбы, неважно, кто находится у власти: Ленин, Сталин, Хрущев, Брежнев или Горбачев... 

Романы Бочоришвили напоминают «Бога мелочей» Ароундати Рой или «Остров женщин» Альвара Помбо, все они о любви, которая иногда принимает очень странные обличья, а ее герои так похожи на редких экзотических птиц. Как циркачка, чревовещательница и певица Мзия из романа «Голова моего отца» — «праздник, а не женщина». Или Арчил из  «Волшебной мази», о котором среди замужних женщин ходили легенды. «Говорили разное — то ли он поет чужим женам романсы, когда раздевает, то ли они раздеваются сами, пока он поет. Но, главное, он смотрит на них, смотрит, не отрываясь, будто впервые видит голую женщину. Будто он маленький мальчик, случайно забежавший в чужую спальню. А потом он рисует. Опускает палец в какую-то черную пудру и водит по телу, как по листу. И то ли от этого гипнотического взгляда, то ли от колдовского искрящегося порошка женщины превращаются в львиц, в огнедышащих принцесс, их священные треугольники вспыхивают пламенем, как топки паровозов, и они взмывают в небо и кричат не своими голосами — «Арр! Арррчил!»

Иногда любовь играет злые шутки с героями Елены. Тенгиз, сын всеми почитаемого доктора, который владеет 300-летним рецептом изготовления волшебной мази от венерических болезней, женится не на той сестре. Он выбирает молчаливую Нору, но может спать с ней, только если слышит звонкий смех Пепелы, изо рта которой вылетают только глупости. Но и Пепела несчастна, потому что влюблена в сумасшедшего рыжего Косту, что ходит по пыльным улицам с молчаливым пестрым попугаем. «Говорили, что попугаю двести лет, что он предсказывает будущее и что из его перьев капиталисты делают шляпки своим женщинам. Только неясно, срывают ли они перья с живой птицы, или ждут двести лет?» Однажды Коста проехал по городу на первом в Кобулети велосипеде. «За ним бежали, крича, босоногие мальчишки. Бабки выбегали из своих ворот и спрашивали всех проходящих мимо: «Что, велисапет уже проехал? И что, он сидел на колесе? Таки сидел?» И застывали в ужасе. И именно этот велосипед не простили Косте братья Пепелы. И когда он пришел в низкий дом с земляным полом делать предложение, ему отказали».

Без пафоса и театральных эффектов, без дидактики и лишних слов Елене удается влюбить читателя в свою страну и своих героев. Ее магический реализм с легким оттенком меланхолии и одновременно такой фонтанирующей жаждой жизни и счастья заставляет критиков сравнивать ее романы то с картиной Шагала «Влюбленные на Эйфелевой башне», то с Чеховым (нежность), Гоголем (сатира) и Ниной Берберовой (то и другое) одновременно.

Эта удивительная Грузия, которая у советских людей всегда вызывала ощущение вечного праздника жизни, какого-то необъяснимого волшебства, жила как и весь Советский Союз. «Они жили в старом тбилисском дворе — три этажа балконов по кругу, как в театре, и в середине двора кран. По утрам мужчины, голые до пояса, выходили покурить на общий  балкон. Женщины набирали воду из крана, обменивали сплетни, как валюту, а потом шли, семеня ножками, в общий вонючий туалет. И кухни были общими, и жизнь была общая. И на каждом этаже ссорились.

Романы Елены — не приговор Советскому Союзу, ее герои имеют право думать то, что они хотят, в ее текстах они — свободные люди, если можно назвать свободными людей, которые имеют право умирать. Но Советский Союз — это их молодость, надежды, любовь... 

«Сейчас, много лет спустя, ненависть и любовь к Советскому Союзу живут во мне одновременно. Я переживаю смерть страны, в которой родился, как смерть любимого человека, который сильно страдал. И ты хотел, чтоб он умер, потому что любил... Был страх — легкий, привычный, больше похожий на безучастный интерес. Вот, «ушли» Горбачева, а кто придет? И была уверенность — наше будущее совершенно не зависит от нас. Нас все равно никто не спросит. Нам только ждать и смотреть». 

Читайте также
Комментарии
Прямой эфир