«Атомный Иван» — не шедевр, но для меня важен»
Свой первый фильм оперный режиссер Василий Бархатов снял при поддержке «Росатома». Премьера проплаченного госкорпорацией «Атомного Ивана» запланирована на конец марта. А пока Василий рассказал корреспонденту «Известий» о том, как проходили съемки и почему все политические потрясения последних месяцев прошли мимо него.
— Василий, зачем вам кино? И почему именно про атомную промышленность?
— Когда мне было 3 годика, случилась катастрофа на Чернобыльской АЭС. Я очень хорошо помню состояние тревоги и все эти панические настроения, охватившие общество. На протяжении многих лет я думал, что атомная станция — это зло. И в то же время меня туда постоянно тянуло, как в какое-то загадочное, заколдованное место.
— То есть «Атомный Иван» был вашей идеей?
— Нет, но сама идея — сделать кино про мирный атом — мне очень понравилась. Все фильмы, которые снимались про атомную промышленность, за исключением «Девяти дней одного года», были фильмы-катастрофы. И когда ты говоришь про атомщиков, сразу представляешь людей, которые бегают, кричат, сталкиваются друг с другом, а вокруг паника и ощущение грядущего апокалипсиса. Я снял фильм совершенно про другое, о том, какие они — физики-ядерщики, как и чем живут, что чувствуют. Кстати, съемки проходили в реальном научном городке, на атомной станции.
— И вы сняли не триллер-катастрофу, а простую жизненную историю?
— Да, поначалу фильм назывался «Неделимое». Название относилось к главным героям, которые пытаются друг от друга убежать, но это бесполезно и нелепо. Мне хотелось выстроить такую систему человеческих отношений, чтобы она выглядела на экране и простой и странной одновременно, чтобы не была похожа на ту вечную схему, по которой в кино принято подавать любовь. Она говорит: «Я ухожу от тебя», и дальше он, преодолевая немыслимые преграды, весь фильм ее ищет. В жизни ведь все не так: тебе бросят какую-то совершенно дикую фразу и уйдут, а ты стоишь как дурак на какой-то некрасивой лестничной клетке, и никакой тебе сцены «У Зимней канавки» из «Пиковой дамы», вода не плещется, красивый дождь не начался, все как-то странно. Вот и я помолвочное кольцо своей будущей жене надел на станции метро «Пентагон сити» в Вашингтоне, когда подходил поезд. Для нас это был особый момент, а со стороны смотрелось, как что-то очень заурядное. Ну где же Поцелуев мост, Прага, встать на одно колено? В жизни даже переломные моменты выглядят не так красочно, как хотелось бы.
— После первого опыта желание снимать кино не пропало?
— Да, хотел бы продолжать. Я не считаю «Атомного Ивана» шедевром, но для меня он очень важен. С его помощью я понял, как устроено кино и что и как я хочу снимать в дальнейшем, каким языком смогу это выразить.
— А с тонкостями телепроцесса вы уже полностью разобрались, все-таки два года на Первом канале?
— Телевидение — не совсем мой жанр. Точнее, совсем не мой. И я знаю: есть люди, которых страшно бесит, что я ставлю серьезные оперы и тут же при моем участии по Первому каналу идут юмористические шоу. Меня ненавидят, а именно это мне и нравится.
— После телешоу легко ли перестраиваться обратно на оперу?
— Не знаю, я не перестраиваюсь. А что, нужно? По-моему, все идет вместе, вполне естественно.
— На какой музыке вы росли?
— Конечно, был Виктор Цой, весь русский рок. Подростком я ходил обвешанный значками, в шапке и в футболке с изображением Курта Кобейна. «Нирвана» была для меня очень важной группой. А сейчас у меня очень широкие интересы — от Шуберта до «Раммштайна». В моем айподе огромное количество музыки, которую я слушаю в абсолютно случайной последовательности.
— А сейчас что слушаете? К примеру, сегодня?
— Очень люблю Шуберта, для меня он — абсолютный гений. И сегодня утром меня очень удивила моя маленькая дочка Полина. Я проснулся, слышу, играет финальная часть квартета Шуберта «Смерть и девушка». Поворачиваюсь, смотрю на дочку, а она лежит с открытыми глазами и не может пошевелиться — слушает. Потом музыка кончилась, она полежала, помолчала и говорит: «Еще!». Я поставил Фишера Дискау, но он ее впечатлил куда меньше. А потом я включил скрипичное исполнение «Аве Марии» Шуберта, и она снова внимательно слушала. Я был потрясен.
— Часто видитесь с семьей? Съемки-репетиции не мешают?
— Не так часто, как хотелось бы. Жена старается ездить за мной, но такая скорость передвижения совершенно неудобоварима, когда ты с маленьким ребенком.
— Когда снимался фильм «Атомный Иван», ваша семья тоже поехала на атомную станцию?
— Да-да, у нас даже есть такая страшная фотография, от которой все просто падают в обморок: Полина сладко спит в специальном шезлонге на фоне четырех атомных реакторов. Кстати, мы крестили ее в этом же атомном городке, в обеденный перерыв между съемками. Помнится, вокруг все совершали какие-то невероятные подвиги. Например, Сережа Шнуров во время поездки из Нижнего Новгорода в Питер сделал огромный крюк и специально заехал в этот крохотный городок, чтобы стать крестным Полины.
— Вы интересуетесь политикой?
— Конечно, я интересуюсь политикой, как любой гражданин в этой стране. Но я совершенно не хочу на нее влиять. Я слишком уважаю свое личное пространство, мне намного интереснее, что происходит у меня в голове и на моей сценической площадке. А страна не является моей сценической площадкой, поэтому я не хочу лезть в политику.
— Но еще в декабре — на сайте Общественной палаты — вы были в числе тех, кто выступил против митингов «За честные выборы».
— В тот момент я находился в глубокой репетиции «Сказок Гофмана» в Мариинке и практически не выходил из театра. Уже потом, разобравшись, я искренне переживал, что обидел многих близких мне людей, которые тогда были на Болотной. У меня в жизни есть простой принцип — если тебе очень хочется что-то сказать — говори, а если нет — то молчи. Тогда я не высказывался ни за, ни против, а меня тут же в проправительственные записали.
— Как это не высказались? Слова-то были!
— Да, но в тот момент я говорил исключительно про себя! Одно время я даже хотел извиниться перед теми, кого задели мои слова. Но потом заметил, что люди из правительства меня не трогали и не заставляли ни в чем участвовать. Зато вся художественная оппозиция с большим удовольствием размазала меня по стенке. И не стал никому ничего объяснять.
— Получается, вы полностью изолировали себя от общественной жизни? А как же Общественная палата, Президентский совет? Или вы там просто числитесь?
— Когда я хочу что-то сказать, я говорю это на сцене. И в «Мертвых душах», и в «Сказках Гофмана», и в «Разбойниках» высказываю свое видение. Мне совсем не хочется быть очередным юношей с чахоточным блеском в глазах, который, еще не поняв мироустройства, кричит с той или с другой стороны баррикад. Все очень неоднозначно. Я, вследствие возраста или воспитания, не хочу плевать на портреты одних или других, тем более что и там, и там хватает действительно разумных людей. Я по сравнению с ними просто студент-заочник. Если я встану на одну сторону, то автоматически обвиню людей, которые стоят по другую сторону. Поэтому пока я принял позицию младшего по званию — ребенка, который будет стоять в углу и внимательно слушать, как взрослые договорятся.
— И до каких пор вы будете стоять в этом углу?
— Пока не почувствую, что в состоянии изменить ситуацию или хоть как-то на нее повлиять.