«Талант пробуждает несчастная любовь. Счастливая не помогает»
Выдающийся пианист Владимир Виардо выступил с концертом в Москве и приступил к серии мастер-классов на ведущих музыкальных площадках столицы. После очередного урока мастерства с маэстро побеседовала корреспондент «Известий».
— Как молодые люди сегодня относятся к профессии музыканта? Что-то изменилось со времен вашего студенчества?
— Среди моих учеников из восьми человек только три-четыре думают о музыке. Остальные занимаются музыкой не как нас воспитывали, не ради святого. Для них это способ жизни: нужно добиться успеха, а если не выходит, то можно и переквалифицироваться. Если музыкант видит выгоду в искусстве, то это ремесло, а не искусство.
— Вы уже 25 лет живете в США. Чем отличается их система музыкального образования от нашей?
— Разница колоссальная. У нас, если есть какое-то явление высшего порядка, люди говорят: можно я рядом постою, приобщусь? Там такого нет, им не надо. Я заметил, что мастер-классы по-русски даю совсем на другом уровне, язык гораздо свободнее, ярче ассоциации. Там нужно трансформировать свою образную систему, чтобы она дошла, иначе могут не понять. Образование в Америке узкоспециализированное, им не стыдно чего-то не знать. Когда-то я пытался там играть в ансамбле, попросил партнера слепить воедино длинную фразу, а не играть ее кусочками. Он ответил: «Вы хотите, чтобы я играл как Ростропович? Не буду». У меня тут же сорвалось с языка: «И вы знаете почему». Коллега обиделся.
— Финансовый кризис в США отражается на творческой деятельности?
— Да, бесспорно. Музыкант — это товар. Мне еще 20 лет назад один менеджер сказал: «Мы продаем вас как мешки с картошкой». Все делается за деньги, в том числе в масс-медиа. Они не скажут правду даже о хорошем концерте, если за это никто не заплатит. Или еще: я выпускаю компакт-диск, у меня его нет. И вдруг мой ученик приносит этот диск, нераспечатанный, из комиссионного магазина. Начинаю расследование и выясняю, что люди, которые пишут рецензии на компакт-диски, получают их по две-три сотни в день и потом пачками сдают в секонд-хенд. Это их способ подработать.
— Академическая музыка — тот же шоу-бизнес?
— Абсолютно. Я довольно тяжело переживал, что уехал из России, и это ясно отражалось на языке моего тела. Тогда американский менеджер мне сказал: «Вы обязательно должны улыбаться на сцене, даже если играете трагическую музыку». Я постепенно впитал в себя это и заулыбался. Через год приезжаю в Европу, а европейский менеджер мне говорит: «Зачем вы постоянно улыбаетесь, вы же не идиот». Я не собирался жить в Америке, хотя это удобная страна. Сейчас там в большей степени социализм, чем в России 30 лет назад. Цензура жесткая, невозможно читать новости — все квадратное, обстриженное. Пионерское «ура». И очень много врут в официальных версиях. Я в Америке смотрю только русские новости, они более живые, и свобода слова явно есть.
— Тем не менее вы нечасто приезжаете в Россию.
— Раз в год, иногда в два. Всегда приезжаю с удовольствием, здесь много людей, которых я люблю. А в Америке — больше обязанностей. Хотя я артист-резидент, у меня нет учебных часов, я не должен ходить на заседания. Такую работу трудно найти. Обычно там хотят, чтобы профессора выступали на обсуждениях, голосовали за «эмансипацию женщин» и участвовали в прочих социальных спектаклях.
— В 1997 году вы пытались вернуться в Московскую консерваторию.
— И с большой радостью ушел, потому что я чувствовал себя кошкой в улье. Все ругались, обсуждения оценок проходили как на базаре. Самые большие личности или умерли, или уехали. Консерватория — это намоленные стены. Но консерваторию делают не стены, а люди.
— Вы часто судите конкурсы. С чем, на ваш взгляд, связан взлет азиатских музыкантов?
— Они открыты, можно вложить в них что-то новое. Американцы закрыты, их надо хвалить. Если вы не хвалите, значит, вы плохой педагог.
— В Америке у вас есть свой конкурс.
— Да. Я создал свой конкурс, потому что хочу, чтобы все было чисто. Еще у меня есть конкурс на Украине, но там давление испытываю огромное: «Почему этому или тому городу не дали премию?» А я даже не знаю, какой это город. Почти все международные конкурсы — это обойма. На всех вы видите одну группу людей, которая судит, и зачастую это не самые лучшие музыканты, но они вошли в систему. Практически это отмывание денег, все конкурсы и фестивали основаны на деньгах спонсоров.
— Побеждают всегда «свои»?
— Иногда достаточно двух-трех порядочных людей, чтобы противостоять злу. Очень часто применяют систему, когда верхний и нижний баллы отсекаются при подсчете результатов. Но если у меня есть «порядочный» друг в жюри, то он может дать тот же балл, что и я, и нас не отсекут. В американском конкурсе у меня самая совершенная система: да и нет. Все остальное — видимость справедливости.
— Как понять, талантлив человек или нет?
— Это может понять только талантливый человек, потому что у него есть орган, которым это понимают. Если есть хотя бы задаток, его можно развить. Часто трагические встряски пробуждают, несчастная любовь. Счастливая любовь не помогает.