«Выдающимся композитором стать нетрудно. Сложно удержаться на этом уровне»
Легендарный польский композитор Кшиштоф Пендерецкий выступил в Москве. После концерта с маэстро встретилась корреспондент «Известий».
— Вы много лет в музыке. В чем источник вашего вдохновения?
— Трудно ответить, потому что я пишу музыку с семи лет, и это для меня абсолютно естественно. Я начал играть на скрипке и сразу же стал сочинять. Не понимаю, как происходит, что один умеет писать музыку, а другой нет. Пока я учился много лет, а потом учил сам, пришел к выводу: нельзя научить быть творцом.
— Когда вы сочиняете, думаете о реакции публики?
— Первым делом композитор пишет для себя, и важно, какое впечатление это производит именно на меня. Конечно, я радуюсь, когда публике что-то нравится, но это не единственное, что заставляет меня работать.
— Вы обычно пишите по заказу. Это не ограничивает творческую свободу?
— Я не в состоянии удовлетворить все заказы и пишу только то, что считаю нужным. К тому же здесь есть особый плюс: на заказ я напишу то, что никогда бы не взялся писать просто так. Например, сочинение на трехтысячную годовщину Иерусалима. Или три произведения для Мстислава Ростроповича, концерты для Исаака Стерна, Софи Муттер. Вместе с заказом приходит вдохновение.
— Трудно быть «выдающимся композитором XX века»?
— Нетрудно им стать, но сложно удержаться на этом уровне 50 лет. И выдерживать свой стиль не так просто, при том что писать нужно все лучше и лучше. Сейчас в мире нет общей музыкальной эстетики. Во времена Моцарта было легко писать, так как был один музыкальный стиль, и все работали в нем. А уж кто выделялся — был гением. Сейчас существует множество стилей и направлений, и утвердить среди них свой, индивидуальный не так просто.
— В разные годы вы предпочитали разные инструменты.
— В 1950-х годах я писал электронную музыку. А потом пришел к выводу, что нет ничего лучше человеческого голоса. Голос или живой оркестр могут дать гораздо больше, чем звучание, которое в принципе не меняется, законсервировано.
— Вы говорили, что с детства невзлюбили фортепиано.
— Когда я начинал сочинять, мне казалось, что все пишут только для фортепиано. После того, что написали Прокофьев или Рахманинов, писать для рояля было трудно, надо было переждать. И 10 лет назад я наконец написал фортепианный концерт.
— В России классическая музыка не слишком популярна, академическая современная — тем более. В Польше такая же ситуация?
— В 1960–1970-е годы в Польше было то же самое. Но сейчас проходит огромное количество музыкальных фестивалей, и не только в Варшаве и Кракове. Много звучит русской музыки — Шостакович, Прокофьев, Чайковский. Гораздо больше, чем в России польской. Молодежь обратилась к классической музыке, хотя еще 20 лет назад слушала только «попсу».
— А как вы относитесь к рок-музыке, джазу?
— Джазом я очень интересовался в молодости, даже написал джазовое сочинение. А потом разонравилось. С роком сейчас организовался интересный проект: моя «Полиморфия» заинтересовала музыканта из группы Radiohead Джона Гринвуда, и он написал на нее свои вариации. Мы выпустили совместный диск, в марте будет концерт в Лондоне: я буду дирижировать своим сочинением, а Гринвуд — исполнять вариации.
— Многие композиторы говорят, что музыка диктуется им чем-то божественным.
— Во-первых, я не знаю, есть ли там кто-то вообще. Я воспитывался в религиозной семье, и много лет мне казалось, что да, есть, но сейчас я не очень уверен. Думаю, человеческий мозг способен на все. Сколько гениальных открытий совершается в математике, физике, живописи, архитектуре… Все это — создание самого человека.
— Вы говорили, что писали оперу «Черная маска» как последнее свое сочинение. Было это в 1986 году.
— Так всегда кажется, когда пишешь что-то важное: будто бы ты все отдал и больше ничего никогда не напишешь. Но не всегда надо верить тому, что говорит творческий человек. Я знаю многих моих коллег, которые говорят одно, а потом меняют мнение на абсолютно противоположное. «Черная маска», скорее, говорила об окончании одного периода и начале другого. Я не могу писать как Шагал — всегда в одном ключе, я скорее ближе к Пикассо, который постоянно менял стили.
— Можете выделить наиболее важные для себя сочинения?
— Это мои первые авангардные опусы — «Плач по жертвам Хиросимы», «Полиморфия». Я таких много написал в 20 лет. И, конечно, симфонии, это создание целого мира.
— Вы приехали в Россию в неспокойное время.
— Когда я приезжаю в Россию, то не интересуюсь политикой. Я гость, а это политика России. Но если говорить честно, то для нас, поляков, и для Европы важно, чтобы в России было спокойно. А спокойной ситуации можно добиться только сильной рукой.
— Вы интересуетесь русской культурой?
— Очень, особенно церковной русской музыкой. Мне нравятся Булгаков и Достоевский, и у меня даже было намерение написать балет для Большого театра. Юрий Григорович написал либретто «Мастер и Маргарита», но потом начались перемены, он ушел из театра… Сейчас я собираюсь написать цикл песен на стихи Есенина.
— Юрий Григорович вернулся в Большой театр. Вы не возобновляли переговоры о балете?
— К сожалению, время ушло. У меня много другой работы.
— Отдыхаете вы в своем саду?
— Да, это моя страсть. Огромный парк площадью 32 гектара и 1700 сортов деревьев. Это, как музыка, занятие на всю жизнь, только не на один сезон. Я занимаюсь садом с 1974 года. А напротив парка строится Европейский центр музыки Кшиштофа Пендерецкого. Там будет концертный зал на 800 человек и академия для молодых артистов.