Мариинский театр привез в Москву немного хоррора
Ворвавшись в столицу на несколько дней, Мариинская артистическая армия успела дать ряд победоносных сражений.
Пока маэстро Гергиев в московской мэрии рассказывал о грядущем Пасхальном фестивале и делился своими политическими воззрениями, его труппа готовилась к «Мертвым душам».
Фестиваль «Золотая маска» в рамках ежегодных «Премьер Мариинского театра в Москве» (нечто среднее между конкурсным просмотром и мастер-классом) показал полузабытую оперу Щедрина, когда-то написанную по заказу Большого театра и теперь триумфально туда возвращаемую силами петербуржцев.
Отработав два спектакля, хор и оркестр вышли на сцену Большого зала консерватории. После Щедрина Гергиев решил дать слово Игорю Стравинскому — без сомнения, главному музыкальному отцу Родиона Константиновича.
К московским премьерам Мариинки ни «Свадебку», ни «Царя Эдипа» не отнесешь: оба сочинения уже звучали у нас в гергиевском прочтении. Но Валерий Абисалович наверняка будет играть их еще и еще, потому что ранний и средний Стравинский — в числе тех арсеналов Мариинского театра, которые всегда содержатся в боевой готовности и морально не устаревают.
Само сочетание двух театральных опусов весьма колоритно. На первый взгляд, древнерусскую свадьбу и древнегреческую трагедию объединяют только временнáя удаленность от наших дней да языческий фон. Но пройдя через изощренные призмы Стравинского, оба действа засверкали похожими бликами.
И «Свадебка», и «Эдип» — драмы нескольких завязанных друг на друге людей, которыми повелевает безликий и бесстрастный рок. Холодная музыка, вещающая о весьма горячем событийном ряде, — фирменный знак Стравинского.
Собственно, в этом сильная сторона и гергиевской манеры. Его южный темперамент прошел многолетнюю огранку петербургской строгостью, потому Валерий Абисалович умеет относиться к своей пассионарности с известной долей расчета.
Эффект воздействия на публику от этого только растет. Публике и текста хватило. Чтец в «Царе Эдипе» объясняет свою функцию как помощь залу в припоминании трагедии Софокла. Но это он из вежливости. Услышав, как Иокаста (Злата Булычева) повесилась, а ее сын, он же супруг Эдип (Сергей Семишкур), выколол себе глаза ее золотой булавкой, партер целомудренно ужаснулся. У Стравинского в этот момент зазвучала ликующая «золотая» фанфара медных инструментов.
Гергиев и его музыканты — особенно Михаил Петренко (в ролях Креонта, Тиресия и Вестника), умело делавший надменное лицо, — были безжалостны к Иокасте и ее запутавшемуся супругу, то есть вели себя именно так, как завещал Стравинский. Ну а публике — в отсутствие гуманистов на сцене — оставалось с удвоенной силой жалеть несчастных. И на это Стравинский, наверное, тоже рассчитывал.