«20 лет назад нашей главной задачей было спасти отрасль» | Статьи

25 февраля исполнилось 20 лет с момента основания Российского космического агентства. О прошлом и будущем ведомства корреспондент «Известий» Иван Чеберко поговорил с первым директором Роскосмоса Юрием Коптевым, возглавлявшим агентство на протяжении 12 лет.

— Позвольте начать с непраздничного вопроса: сейчас космическая отрасль переживает не лучшие времена — ракеты падают, межпланетные станции ломаются. При вас было подобное?

— Космическая техника — это такая вещь, что неудачи здесь происходили всегда. Еще в советское время, в 1970-х, у нас был случай, когда в течение одного года упали три «Протона» со спутниками «Экран». Все остальные пуски на «Протонах» шли нормально, а «Экраны» один за другим падали именно по вине ракеты-носителя. Мы уже не знали, что думать, чуть ли не вредителей искать начали. Непонятно, что происходило, хотя в то время существовал контроль со стороны военных представителей на предприятиях.

А сегодня от военной приемки остались рожки да ножки. Хотя мне лично не совсем понятно, почему на предприятиях ракетно-космической отрасли предполагается отказаться от проверенного временем механизма военной приемки. Сейчас планируется создание собственной отраслевой системы приемки продукции. Мне представляется, что истина где-то посередине — должно быть и то, и другое. Особенно это относится к военным заказам, в первую очередь — к стратегическим ракетным комплексам.

— Владимир Путин заявил на прошлой неделе, что в течение десяти лет на вооружение армии поступит более 400 межконтинентальных баллистических ракет, также выделены деньги на строительство своего космодрома, на подходе новая ракета-носитель, с Европейским космическим агентством подписан контракт на поставку 20 ракет «Союз». Все это вдохновляет, но возникает вопрос: отрасль сможет в ближайшее время существенно увеличить объем и номенклатуру выпускаемой продукции, одновременно повышая качество?

— С большой радостью воспринял решение правительства об утверждении Федеральной целевой программы развития оборонно-промышленного комплекса на период до 2020 года, о которой два года шли разговоры. По ней в том числе в ракетно-космическую отрасль должны прийти существенные средства. Если этого не призойдет, если не удастся провести техническое переоснащение в ближайшее время, мы уже совсем скоро начнем испытывать дефицит производственных мощностей, будем неспособны создавать новые комплексы. И тогда любые масштабные планы обречены.

Сейчас готовится стратегия развития российской космонавтики до 2030 года, одна из главных целей которой — достойное присутствие на мировом рынке. Мы, к сожалению, сегодня занимаем в глобальном масштабе всего не более 3% рынка.

— Вы имеете в виду коммерческую космонавтику?

— Я имею в виду рыночную космонавтику, состоящую из четырех основных сегментов, дающих в сумме объем в $160–170 млрд годового оборота. Первый сегмент — это продажа оборудования, которое позволяет вам получать и использовать информационные ресурсы: навигационный сигнал, телетрансляцию со спутника, результат дистанционного зондирования Земли. Это крупнейший сегмент, он за $100 млрд зашкаливает.

Следующий по объему сегмент — наземное оборудование для раздачи результатов космической деятельности потребителю — порты, терминалы, принимающие сигналы из космоса; тут крутится около $30 млрд. Третий сегмент — непосредственно производство космических аппаратов всех типов, здесь оборачивается $12–13 млрд в год. И четвертый сегмент — это пусковые услуги — изготовление ракет и запуск спутников. Это $3–4 млрд. Вот мы, грубо говоря, на 40–45% эту нишу занимаем.

Таким образом, самые «вкусные» сегменты рынка космической деятельности сегодня находятся за рамками отрасли и вне ведения агентства. Вот вам пример: сейчас на государственном уровне определена задача: к 2020 году иметь на геостационарной орбите 600 транспондеров, сегодня их у нас около 230. Понятно, что это приличный объем, который позволит удовлетворить внутренние потребности и, возможно, выйти с каким-то предложением на внешние рынки. Но Роскосмосу и в этом случае ничего не перепадет, не светит, все купоны стригут другие ведомства и хозяйственные структуры. Тот же ГЛОНАСС, например, вообще система бесплатная для пользователей, деньги на поддержание которой, как показал процесс согласования бюджета ФЦП по ГЛОНАССу с Минэкономразвития, Роскосмос получает с трудом. Только в последние дни, наконец, принята ФЦП по развитию ГЛОНАСС на период до 2020 года. Она является реальной основой обеспечения конкурентоспособности нашей навигационной системы.

— Думаете, есть смысл забрать часть хозяйства у Минкомсвязи и переподчинить Роскосмосу?

—Я противник таких ходов — забирать у кого-то. На мой взгляд, надо не отнимать, а просто разрешить Роскосмосу тоже в этой деятельности участвовать. В самом деле, если агентство найдет частного партнера и покажет эффективный путь решения некоей конкретной задачи, то почему не дать им такую возможность? Например, можно подумать над тем, как разрешить Роскосмосу коммерциализировать проекты в области геоинформационных услуг, отдельных видов связи.

— В 1990-е вы как раз ставили на коммерческие рельсы ракетно-космическую отрасль. Например, одобрили участие России в консорциуме Sea Launch, который затем обанкротился. Может быть, не стоило ввязываться?

— Определенно стоило. Когда консорциум создавался, предприятия отрасли остались без госзаказа. Перестроиться было сложно, так как они изначально были ориентированы на космос и боевые ракеты. Финансирование было таким примерно: в марте получаешь бюджет — 10% того, что сегодня имеет Роскосмос, а в мае у тебя еще половину секвестр съедает. Вопрос заключался в том, выживет отрасль или не выживет? Мы искали дополнительную работу. И нашли — предприятия смогли заработать больше $100 млн благодаря оснащению платформы и командного корабля Sea Launch.

О том, что этот проект в дальнейшем создаст конкуренцию другим нашим пусковым проектам, в тот момент речи не шло. Потому что на рынок пусковых услуг мы тогда только выходили. Спрос был давно: первый клиент на запуск «Протоном» появился еще в 1984 году. Но до 1996 ни одного коммерческого пуска не было, потому что американцы не давали разрешения на перемещение своих спутников к нам. Дали его только после того, как мы взяли на себя обязательства по соблюдению режима нераспространения ракетных технологий. Из-за этого нам пришлось скорректировать контракт с Индией по передаче технологий кислородно-водородного блока — передачу технологий заменили поставками готовых изделий. Это дало дорогу и другим крупным международным проектам по коммерческим запускам, в том числе работам по Международной космической станции, предшественником которой был проект «Мир–Шаттл».

— В поисках финансирования для отрасли вы тогда демонстрировали широту взглядов. Это ведь вам принадлежала идея пролоббировать выделение «ВымпелКому» частот для сети GSM в Москве в 1998 году в обмен на $30 млн, необходимых на строительство МКС?

— Да, нам тогда очень нужны были деньги, чтобы финансировать работы по орбитальной станции. Одновременно шла война за частоты, которые военные освобождали для новых систем связи. Мы пообщались с основателем «ВымпелКома» Дмитрием Зиминым и при участии Бориса Немцова, на тот момент первого вице-премьера, пришли к решению, что компания Зимина заплатит государству около $30 млн за частоты.

Минфин в тот момент о моей идее еще не знал. Когда я в очередной раз услышал в Минфине, что денег для развития проекта станции нет, то предложил взять оговоренные средства у сотовой компании и целевым назначением передать РКК «Энергия». Когда распоряжение выпустили, мне в правительстве сказали: теперь основания есть, деньги иди выколачивай сам. И я пошел. Зимин отдавал деньги месяца два, мы с ним раз пять встречались при этом. Я каждый раз брал у него платежки, все документы по проводкам сохранил в отдельной папочке, на всякий случай.

Через четыре года появился прокурор с вопросами о том, куда делись деньги «ВымпелКома». Я папку открыл и все показал. Второй раз почему-то с теми же вопросами приходила военная прокуратура. Откуда-то у них появлялась информация, что деньги до «Энергии» не дошли. Еще мне очень запомнилась сделка, которую удалось Анатолию Киселеву реализовать, в тот момент — главе Центра Хруничева. Он пообещал Lockheed Martin в 1999 году, что у них будет эксклюзив на первые запуски на ракете-носителе «Ангара», которая, к слову, выйдет на испытания в 2013 году. А они за это $63 млн нам дали на реализацию проекта.

— Их пришлось потом возвращать из-за регулярных переносов даты первого запуска «Ангары»?

— Нет, этот вопрос был несколько лет спустя урегулирован в процессе сделки по приобретению Центром Хруничева американской компании ILS, оператора пусковых услуг на «Протонах». Вот так всеми правдами и неправдами мы привлекли за 10 лет — с 1992 по 2002 год — более $5 млрд в отрасль. Это больше, чем объем финансирования отрасли из бюджета за тот же период. Что нам в итоге позволило сохранить ракетно-космическую промышленность, уберечь от развала и приватизации по образцу 1990-х. Практически все осталось государственным.

Теперь можно выбирать ту или иную стратегию развития, технического переоснащения, изменять структуру, акционировать. А в то время когда агентством руководил ваш покорный слуга, основной задачей, которую мы выполнили, было спасение отрасли.