«Важно говорить на языке исполняемой музыки, и я выучила русский»
Молодая канадка Кери-Линн Уилсон смело отвоевывает у сильного пола позиции в одной из самых мужских профессий — дирижировании. Ее энергия востребована в десятках оперных театров Европы и Америки, в том числе в Большом и Мариинском, где она дирижировала тремя операми Пуччини и «Иолантой» Чайковского. Корреспондент «Известий» встретился с Уилсон в Стокгольме за полчаса до ее выхода в оркестровую яму: Шведская королевская опера поручила ей вести «Пиковую даму» в постановке Дмитрия Бертмана.
— Когда вы поступали на дирижерский факультет в Джульярде, вас не окружали предрассудки по поводу женского дирижирования?
— Нет, все это просто смешно. Я могла ожидать сомнений от моего учителя Отто-Вернера Мюллера, поскольку он немец и вообще очень сложный человек. От остальных точно нет: в Америке все очень свободно, никаких проблем.
— В чем стилистическая разница между мужчиной и женщиной за пультом, если она есть?
— Разницы между мужским и женским дирижированием нет. Давайте так: когда вы слушаете запись, можете ли вы определить, мужчина или женщина дирижирует? Если да, то почему? Женственно? Но Клаудио Аббадо, с которым я работала, очень элегантный дирижер, почти женственный. А есть женщины с очень сильным дирижерским жестом. Я против всех этих стереотипов.
— Помогает ли вашей карьере супружество с директором «Метрополитен-Опера»?
— Скорее это усложняет ее. У меня отдельная карьера, и мы не рассказываем о наших отношениях.
— Вы сторонник крупного жеста или предпочитаете экономить на амплитуде?
— Я стараюсь подавать оркестру сигналы очень ясно. Сумбур в этом деле плох. Но когда мне нужна эмоция, я не сдерживаюсь. В Чайковском иногда нужен огромный жест.
— Судя по вашему послужному списку, вы отдаете предпочтение итальянской опере?
— В начале карьеры меня постоянно приглашали итальянские театры. Но семь лет назад я решила, что мне нужно сосредоточиться на русском оперном репертуаре. Для дирижера крайне важно говорить на языке исполняемой музыки. Поэтому тогда я сказала себе: стоп, сначала надо выучить русский. Уже потом я поставила немало русских опер — «Бориса Годунова», «Иоланту», «Леди Макбет», «Пиковую даму».
— Что предпочитаете из русской литературы?
— У меня дома стоят полные собрания сочинений Пушкина, Гоголя. Сейчас читаю письма Чайковского.
— Как вы объясняете свое «русское уклонение»?
— Мне кажется, что русский репертуар ближе всего моему сердцу, моей крови. Возможно, из-за корней: моя бабушка родом из Украины. Она живет в Канаде, ей 92, и она поет мне украинские песни.
— Какие впечатления вызывает у вас работа с Дмитрием Бертманом?
— Он — как я: мы оба полны энергии. Извините за нескромность, но когда я работаю, я выкладываюсь на полную. У Бертмана тоже много страсти. Когда я впервые увидела постановку «Пиковой», я подумала: как это классично, все в костюмах. Но потом поняла, сколько интересного внутри. Здесь ничто не рассчитано просто на шок — все имеет смысл.
— Вы работали с оркестрами дюжины разных стран или даже больше. Где контактировать с музыкантами труднее всего?
— Я не могу назвать конкретную страну. Отношения с оркестром — это химия. Мне удобно там, где люди, как и я, любят работать. Знаете, в Италии бывает такой ужас, когда музыканты ленивые: приходишь в 10 утра на репетицию, а они не хотят играть. Но если химия на моей стороне, возможно, через пять минут я смогу переломить ситуацию.
— А когда вы дирижировали нашими оркестрами, вы сталкивались с поведением в духе «русского авось» или, проще говоря, с пофигизмом?
— В России люди умеют «отпускать себя». Здесь, в Швеции, оркестр поначалу играл «Пиковую даму» очень точно. Мне приходилось расшатывать их, говорить: больше страсти, больше свободы. Они были готовы на это, так что работа приносила истинное удовольствие. Надеюсь, будет звучать по-русски.
— Вы перфекционист?
— Конечно. Каждый дирижер должен быть им. Дирижировать шедевром — это огромный вызов.
— Как вы определите вызов «Пиковой дамы»?
— Чайковский знал, что пишет шедевр, и реагировал невероятно сильно. Ему было страшно, он не мог спать, когда писал эту музыку. Моя цель — чтобы все это ожило вновь. Чтобы публика боялась и плакала.
— Представьте, что в самый напряженный момент «Пиковой дамы» медные громко сфальшивят. Какую фразу — вслух или про себя — вы произнесете?
— Ничего страшного. Надо работать.