Балтийский пейзаж сталинградской битвы
Я выхожу из машины у третьего форта — единственного из укреплений Кронштадта, к которому есть доступ с суши, — и перелезаю через дорожные заграждения. Передо мной — полуостров, вдающийся в залив. Посередине — холм, разрезающий поверхность на две части. На задней, той, что ближе к дороге, сейчас — огромные белые шатры с реквизитом и паркинг. А берег заполнен моряками и пехотинцами. Колонна солдат стоит на понтонном мосту, готовая шагнуть в воду. В акватории — лодки и несколько плотов с танками и орудиями. Снимают переправу через Волгу.
Оглядываю окрестности, пытаясь угадать, что здесь «родное», а что построено специально под проект. Определить так, с ходу, не удается.
«Не развалится?» — раздается сзади меня голос пехотинца, который хочет примоститься на перевернутой лодке. «Да нет, щипец крепкий, времен войны», — отвечает ему человек в цивильном — видимо, из постановочной группы.
В черной палатке с надписью Fyodor Bondarchuk нахожу не только режиссера, но и весь триумвират генеральных продюсеров фильма: Александр Роднянский и Сергей Мелькумов из «Нон-стоп продакшн» и Дмитрий Рудовский из «Арт Пикчерз». Последний в данный момент почему-то выглядит как агент американских спецслужб из голливудских фильмов. Белая рубашка, черный костюм и черные очки. Как выясняется потом, вид Рудовского интригует не только меня, но и автора сценария Илью Тилькина.

— А, это я просто забыл тебя предупредить, — объясняет ему Роднянский. — Мы тут немного переделали сценарий. Ввели в него персонажей из «Матрицы» — ну, чтобы объединить эти два выдающихся кинопроекта последнего времени…
Но диалог этот состоится чуть позже, когда уже будет снят первый кадр, все немного расслабятся и смогут позволить себе шуточки. Пока же и режиссер, и продюсеры напряженно смотрят в экраны мониторов. А там — ровно то же, что я видела снаружи, только не в ярком солнечном свете, а в монохроме ночи.
— Это фокус такой? — совершенно по-чайниковски интересуюсь я.
— Технология, Day for Night. Гораздо удобнее и дешевле, чем снимать ночью, — объясняет Бондарчук. — Ты, пожалуйста, очки надень.
Я надеваю очки, и изображение сразу приобретает глубину. И это не обычный 3D-эффект, а что-то гораздо более похожее на жизнь.
— А это что за м..ки у нас в кадре? — вдруг восклицает режиссер.
— Федор Сергеевич, это же мусорщики, — поясняет Роднянский.
Двое молодых людей в лодке сетью вылавливают из залива не характерный для времен войны сор: пластиковые бутылки, пробки — одним словом, следы недавнего «культурного отдыха» горожан. Последние минуты перед началом съемок. В половине второго пехота сойдет с понтонного моста и отправится в сторону, где сейчас блестит купол кронштадтского храма и где, согласно драматургии фильма, должен быть Сталинград. Но двинулась она поначалу слишком спортивным темпом.
— Стоп! Спасибо всем, но давайте вернемся на исходные позиции. Не надо так бодро! Это же ночь. Тут другие звуки, другое ощущение времени. Другой ритм — тягучий. Друзья, вы очень устали — и это должно быть видно в кадре, — обращается к массовке режиссер.
Все повторяется снова, потом еще и еще раз. После каждого дубля Бондарчук благодарит людей, объясняя, какие они молодцы, и добавляя, что если исправить вот это (каждый раз — разное), станет еще лучше. Я мысленно заключаю с собой пари, будет ли это благолепие продолжаться и дальше или режиссер все-таки начнет себя вести как нормальный российский кинематографист: орать, ругаться, материться и пр. Потому что нет для постановщика более тяжелых сцен, чем массовые. Тем более когда они снимаются так, что лицо каждого из участников может в любой момент оказаться на крупном плане.

На следующий день, когда массовка увеличилась до 480 человек плюс повозки с лошадьми, танки, бронемашины и прочая военная техника, я спросила у отвечающего за съемочную аппаратуру и американских специалистов, к ней прилагающихся, продюсера Рауфа Атамалибекова, сколько камер на все это брошено. «Сегодня — девять. Одна подводная, одна запасная». — «А сколько их всего в мире?» — «Пока 30, но скоро будет больше. Наши приехали со «Спайдермена». Они как раз закончили, и часть отправилась к нам, а часть к Питеру Джексону на «Хоббит». На «Человеке-пауке» работало 13 камер». Последнее замечание почему-то глубоко задевает Бондарчука: «Ну конечно, у них же бюджет $200 млн, в десять раз больше, чем у нас!» «Ну, не прибедняйся, не в десять, а в семь», — успокаивает Роднянский.
Если быть точным, бюджет «Сталинграда» — $30 млн. Часть взята из тех $8 млн, что получила от государства студия «Арт Пикчерз» как вошедшая в число компаний-лидеров. Но большая часть — это кредит ВТБ, под передачу банку почти всех прав на фильм.
$30 млн звучит внушительно, но на самом деле, учитывая масштаб проекта, это бюджет, который предполагает экономность во всем, что не идет в ущерб результату. Именно поэтому было решено снимать не на Волге, где необходимо было бы выстраивать все декорации, а в нескольких точках под Питером. Здесь нашли места с разрушенными домами, максимально приближенные к военной натуре. Кронштадтский же форт сейчас изображает остров посереди Волги, занятый нашими войсками. Отсюда они выдвигаются на Сталинград. Когда-то здесь шла мирная, спокойная жизнь. Сейчас от тех времен — только деревянная лодочная станция, отстроенная художником фильма Сергеем Ивановым. У парапета — гипсовая девушка с веслом. На синих с облупившейся краской стенах — объявление о катании на лодках по 5 рублей в час и реклама мороженого от объединения «Главмолоко». Стекла заклеены «Правдой» декабря 1941 года. Под одну газету попала бабочка и застыла, словно в гербарии. Снимать внутри станции не планируется. Но тем не менее Иванов и его команда насыщают ее жизнью — так что ощущение бутафории исчезает начисто.

«Зафактурено» здесь все — не только форма моряков и пехотинцев. На плоту стоит танк, на гусеницах у него — песок, чтобы было видно, что он долго подбирался к переправе по песчаному берегу. Сам берег забрасывают коричневой камышовой трухой — и в кадре это дает ощущение пыльной военной дороги. Но больше всего меня поражает массовка. Уставшие, кряжистые, немолодые в основном мужчины — видно, что воюющие давно, уставшие от войны и не знающие, сколько им еще предстоит воевать. Это похоже на старые советские фильмы, но еще больше на советскую военную живопись, в наиболее реалистичных ее образцах.
— Я просил, чтобы были люди за 35 лет. Повоевавшие. Много повидавшие. Со следами пережитого не лице. Как можно меньше молодежи. Сам почти все фотографии отсматривал! — по-детски радуется моей реакции Федор.
Среди массовки — 150 человек так называемых реконструкторов. Это члены исторических клубов, иногда, люди весьма состоятельные, которые сейчас, в нежданную августовскую жару, при полной амуниции, часами ожидают «переправы» — просто потому, что им интересно воссоздавать исторические события.
— Вон на том плоту мужчина, седой, в возрасте, — вдруг останавливает репетицию режиссер. — Да, да, вы. Гримеры, приклейте ему, пожалуйста, пышные седые усы.
Тут же появляется девушка с коробкой усов разных форм и размеров.
— А не жалко, что все эти удивительные лица, всю ту тщательность, с которой вы работаете, аудитория кинотеатров, то есть тинейджеры, вряд ли сможет оценить? — спрашиваю в конце дня у режиссера.
— Но ведь любовь, которую мы вкладываем в каждый миллиметр фильма, — именно она на экране превращается в энергию, и энергия эта цепляет зрителя, — отвечает Бондарчук. — Эта энергия и создает кино! А вообще-то, не буду я ничего комментировать. А то сейчас понарассказываю, а зритель потом придет в кино и ничего подобного не увидит!
Второй день начинается со сцены, когда по команде в движение должно было прийти буквально все. Полтысячи человек массовки, лодки, плоты, грузовики, бронемашины, лошади, танки, отстроенный по чертежам довоенных времен корабль «Ласточка»… «Начали!» И через несколько секунд — «Стоп!» Оказалось, кто-то из массовки, вместо того чтобы смотреть в сторону Кронштадта (он же — воображаемый Сталинград), уставился в летящую над водой камеру. Возврат на исходные позиции — и все начинается снова. И опять остановка — по той же причине. Федор выскакивает из палатки и бежит проводить работу с личным составом. Вроде в теории все всё поняли, но на практике опять повторяется то же самое. Наконец, пехотинца, не способного оторвать взгляда от камеры, удаляют с плота. Остальные 479 человек с задачей справляются.
Похоже, пари самой себе я проиграла. То есть материться режиссер, конечно же, начал, но, так сказать, для узкого круга. И даже бормоча себе под нос самые страшные ругательства, не перестает повторять в рацию после каждого запоротого кадра: «Спасибо, молодцы! Актеры второго плана — все было прекрасно! Но давайте попробуем сделать еще лучше».
«Спасибо», как и учили нас в детстве, действительно оказывается волшебным словом. И хотя массовка явно измотана и ей уже не надо изображать усталость — все устали по-настоящему, — никто не раздражен. Ощущение причастности к чему-то важному — то, что невозможно сымитировать, появилось здесь и, похоже, уже никуда не
исчезнет.

Вдруг среди абсолютно безоблачного неба возникает вполне солидная туча. «Скорее! Сейчас снимем крестоносцев с правильным освещением!» — кричит оператор Осадчий, очень недовольный тем, что погода в эти дни слишком уж хороша. «Крестоносцами» здесь называют пехотинцев, которые тащат на плечах к переправе бревна. Повернутые под углом друг к другу, эти бревна действительно напоминают кресты.
— А читаются кресты-то? Может, усилить? — беспокоится Дмитрий Грачев, режиссер второй группы.
— Да не надо усиливать. Не надо никакой назидательности! Кто увидит — тот увидит, — отвечает Федор.
Грачеву, я заметила, на площадке вообще периодически достается за формализм:
— Понимаешь, тебя интересует движение камеры, а меня — люди! — объясняет ему Бондарчук.
Начинается репетиция перед очередным кадром. Снова сдвигается с места танк — «Поставьте спереди с сзади него по человеку, чтобы он на … никого не задавил!» — распоряжается Федор и бежит к командиру экипажа показывать, как тот должен будет соскользнуть на землю по задней стенке машины…
Даже длинный питерский день в конце лета заканчивается гораздо быстрее, чем хотелось бы. И камеры, летающие на штативах над бухтой залива, уже отбрасывают тень. В кадре этого быть не должно — значит, пора закруглять съемку. И тут, пытаясь уйти от тени, Максим Осадчий поднимает камеру совсем высоко, и на мониторе возникает какой-то удивительный, будто с вертолета снятый кадр. Если слово «красота» может быть применимо к тому, что связано со смертью, то это очень красиво. Мощный гул (звук пишут вживую) — и броуновское движение войны.
— Максим! Это было действительно здорово! — говорит в рацию Осадчему Бондарчук.
— It was really great! — неожиданно восклицает американский ассистент по 3D, до этого не проронивший ни слова.
Через несколько дней здесь появятся актеры и будут сниматься сцены с главными героями. А еще чуть позже начнется самое сложное — то, что в сценарии Ильи Тилькина обозначено двумя словами: «Волга горела».