Дуэль с "Крейцеровой сонатой"
Одна из лучших чеховских повестей - "Дуэль", выпущенная на Малой сцене МХТ, заставила задуматься, отчего современным театру и кино так редко удается образ "лишнего человека".
В прошлом сезоне Антон Яковлев очень удачно, по мнению критиков, поставил в МХТ "Крейцерову сонату" Толстого. В этом сезоне он выпустил чеховскую "Дуэль". Выбор можно счесть поначалу случайным - Антон Яковлев явно принадлежит к числу добротных традиционалистов, не склонных к радикальным вывертам и глубоко равнодушных к новым веяниям в драматургии. Ожидать от него обращения к новой пьесе братьев Пресняковых или Павла Пряжко явно не приходится. Ясно, что он и впредь в русле старой доброй психологической традиции будет ставить проверенную классику. Почему бы в самом деле не "Дуэль"!
В первом акте его спектакль так и воспринимаешь: перед нами качественный, но дежурный сценический перепев знаменитого текста, не замутненный ни трактовкой, ни актуализацией какой-нибудь нехорошей. По ходу дела отдаешь должное неординарному музыкальному оформлению (Александр Маноцков удачно стилизовал восточные мотивы - действие-то происходит на Кавказе - и сам исполняет свое сочинение на сазе), неплохой сценографии с ее ненавязчивой, но очевидной символикой (причал, галька, свисающие по периферии канаты и лежащая посреди сцены перевернутая вверх дном лодка: видимо, ей и предстоит разбиться о быт) и крепкому актерскому квартету (Анатолий Белый, Евгений Миллер, Дмитрий Назаров, Валерий Трошин), в котором первую скрипку играет поначалу Дмитрий Назаров в роли врача-миляги Самойленко. Несколько портят картину исполнительницы женских ролей, особенно однообразно рыдающая весь спектакль Елена Панова. Но заглушить стройной игры квартета ее плач все же не может.
Однако всякая попытка разгадать, к чему клонит режиссер, поначалу кажется безнадежной. При всей добротности постановки это, признаться, раздражает. "Дуэль", как известно, была прекрасно экранизирована в 1973 году Иосифом Хейфицем. И как бы ни был хорош Назаров, переплюнуть Анатолия Папанова в роли Самойленко практически невозможно. И при всей моей любви к Анатолию Белому Олег Даль в роли страдающего Лаевского, живущего с чужой женой и с каждым днем все более ненавидящего ее, все же выглядит куда убедительнее.
Попутно замечаешь, что Белому в этой роли приходится бороться не только с собственной фактурой интеллектуального плейбоя (в отличие от Даля, для которого роли совестливых грешников стали главной актерской темой, Белый, скорее, создан для роли ироничного жуира Шервинского), но и с самим контекстом роли. Ведь вряд ли случайно многочисленные "лишние люди", так удававшиеся артистам в советские годы (сколько можно вспомнить выдающихся перепевов этой темы - от "В четверг и больше никогда" Анатолия Эфроса до "Полетов во сне и наяву" Романа Балаяна), в нулевые как-то перестали удаваться. Перепевы романтической традиции в наш сугубо прагматический век решительно не ложатся артистам на язык. Как только исполнитель на сцене начинает восклицать: "Пропала жизнь! Надо куда-то уехать, работать, жить по-новому!" - так сразу хочется в ответ воскликнуть сакраментальное: "Не верю!" Так зачем же было городить весь этот сценический огород?
Ответ на этот вопрос содержится во втором акте. Впервые начинаешь догадываться, к чему клонит режиссер, глядя на фон Корена Евгения Миллера. Владимир Высоцкий, игравший эту роль в фильме, невольно наделял своего героя мужской и актерской харизмой, так что страшноватая бескомпромиссность героя, предлагавшего уничтожать моральных разложенцев, словно вредных насекомых, казалось, имела право на существование. Миллер играет своего героя острее и жестче. Он неприятен и необаятелен. Даже антипатичен. Проще говоря, он безжалостно развенчан артистом. Но и Лаевский во втором акте перестает вызывать сострадание. В игре Белого появляются бабские истерические ноты, и, надо сказать, в сценических истериках он оказывается куда убедительнее, чем в монологах о новой жизни. Такое упрощение характеров вроде бы работает против Чехова. Он-то писал о конфликте двух сложных натур, а не о дуэли полуфашиста и неврастеника. Зато во втором акте на первый план неожиданно выдвигается у Яковлева дьякон, превосходно сыгранный Валерием Трошиным. В самой повести этот дьякон - персонаж второго плана. В спектакле вроде бы недалекий герой ближе к концу обретает значительность. Трошин играет его простоватым и в то же время просветленным. И истинная дуэль на сцене МХТ, в конце концов, происходит не между Лаевским и фон Кореном, а между фон Кореном и воплощенной в дьяконе идеей христианского милосердия. И тут пора вновь вернуться к "Крейцеровой сонате".
Эта повесть, запрещенная цензурой, поначалу понравилась Чехову, но потом он явно пересмотрел свое к ней отношение. Мысль о том, что невозможно жизнь уложить в некие постулаты, не важно, кем и как сформулированные, вообще, является главной для этого автора. Но на сей раз в ней еще и явно содержался вызов толстовскому ригоризму. И то, что Яковлев поставил эти два произведения одно за другим, конечно же не случайно. Просто поначалу казалось, что мы смотрим еще один перепев темы "лишнего человека". И вдруг выяснилось, что тема эта и на сцене, и в самой жизни уже "не работает". Она, как и сам тип "лишнего человека", не вписывающегося в социальные устои, осталась в прошлом. А вот заповедь милосердия и любви к ближнему не устаревает. И то, что в спектакле МХТ она прозвучала нефальшиво, можно счесть достаточным основанием к тому, чтобы еще раз потревожить прекрасный чеховский текст.
