Кортик
Они шли по Невскому - молоденький морской офицер и его мать. Она цвела, и ее платье выглядело новее и ярче, чем было в действительности. Ее глаза, тоже чуть застиранные жизнью, светились спокойствием и уверенностью. А он в черной с золотом форме, с лицом первой морской смуглости, с кортиком, качавшимся на помочах новой взрослой игрушкой, вел ее под руку. Так теперь редко кто ходит.
Идет парень в драных джинсах, с серьгой в ухе, с прической стоячком под руку со своей мамой - той, какая есть. И гордятся друг другом. Может такое быть? Похоже, даже в Питере такого не может быть.
Мимо них, из-за угла вылетела стайка ребят и девчат на мотороллерах. Они не просто ехали - они представляли собою молодежное движение любителей ездить на мотороллерах. А мотороллер ко многому обязывает. Мотороллер - это черно-белое кино; это сразу после войны; "Веспа", она же "Вятка". Один парень был в полосатом пиджачке и брючках. На шее к него болтался узенький галстучек, совсем не из нашей жизни. Другой в брюках-дудочках. Ну и так далее. И только их девчонки почему-то не были похожи на Одри Хепбёрн. Они обнимали чудных водителей мотороллеров бледными питерскими коленками, кричали им что-то на ухо и волшебным стрекочущим веером удалились в сторону площади Восстания.
%%VYNOS1%%А молодой офицер и мама шли по Питеру. Он спросил ее: "Мам, хочешь пива?" Не расслышал, что она ответила.
Нам было по дороге, и мы свернули в пешеходную улицу. На ее углу, недалеко от квартиры Зощенко, играла музыка и танцевали люди. Это были молодые беззаботные люди. Музыка из "чайников" играла чужедальняя, но теплая. И мы остановились посмотреть на это диво: просто танцующих на площади людей. С нами рядом оказался человек, тоже приезжий, москвич, как выяснилось. Он признался мне, что ему нравится картина, но он не понимает ее смысла. Он искал шляпу, в которую надо бросать деньги танцующим.
Шляпа, лоскутная, как одеяло, тоже была - на голове у самого, пожалуй, экстравагантного из танцоров. Он и пояснил, что это две танцевальные школы, свинга и латино, конкуренты по жизни, приходят сюда летом потому, что тепло. И все? Все. Им не приплачивает город, чтобы создать туристскую достопримечательность? Нет. Питер не Москва. В Питере кое-где танцуют просто так.
А молодой морской офицер взял и пригласил маму на танец. У них не получилось свинга и разных замысловатых па. Это был вальс с примесью школьных потоптушек. Но танцевали они так нежно, что из глубокой сырой подворотни на солнышко вышел Зощенко. Он обдумывал способы обрести вечную молодость - и что-то записал у себя в мобильном тонким стилусом, а может, послал кому-то СМС. И исчез в бездне дворов.
А мама и молодой офицер пошли дальше. Им надо было перейти дорогу, а там образовался затор: легковушка стеснялась разворачиваться перед трактором, желтым и страхолюдным. Она, легковушка, тоже была, наверное, из Москвы и не верила, что железные желтые тракторы с гигантскими вилами спереди пропускают легковушки. Но трактор, а точнее, его водитель, улыбчивый такой, взял - и благородным жестом с урчанием поднял вилы над залитой солнцем улицей, легковушка проехала, а мама с офицером перешли дорогу к мосту.
Там, на выгнувшем чугунную спину мосту, они спросили что-то у усатого старика с тремя удочками и садком для рыбы. Я услышал только его ответ: "Не знаю, я первый раз удить вышел, я со вчерашнего дня пенсионер". Тогда они обратились к худому, голому до пояса мужику, снимавшему штаны у ажурной решетки, где уже аккуратно стояли его ботинки с уложенными поверх носками. Но и тот ничего не сказал толком. А просто сиганул в воду. Вылез по гранитным ступеням - и снова сиганул. Я уже не искал в этом смысла, я знал: в Питере кое-что делается просто так.
И вдруг мы увидели колонну юношей, одетых в черную, но не морскую форму. Они шли строем, скандируя: "Третья! Третья!" В руках у некоторых были бутылки с шампанским, недорогим юношеским шампанским, что узнавалось по старосоветской пластиковой пробке, которую один из парней катил перед собой носком ботинка. Заиграл баян. Кто-то заорал: "А давайте пройдем с песней!" - десятка три молодых глоток грянули что-то страшно бодрое, упрямое и безнадежно солдатское, со вкусом сиюминутной радости и возможного будущего горя.
Рядом семенили девчата, родня и прочие штатские, поскольку это шли выпускники кадетского ракетно-артиллерийского корпуса с еще дворянской и славной историей, а "третья" - это был номер их родной батареи. В Питере в этот день вообще был праздник всевозможных выпускников. Один юный атиллерист шел не в строю, а тоже с мамой. Но он стеснялся этого - еще и потому, что мама его плакала. Она была сильно так напудрена, его мама, такая крупная мама, и цветы на ее платье были крупные, и слезы на ее лице были крупные. И сверкали, как бриллианты.
Если бы у мамы были такие бриллианты в шкатулке, то прекрасный ее сын наверное не был бы артиллеристом. Когда-то это было не так. Бриллианты сочетались с артиллерией. Теперь нет.
В общем, эти пары пересеклись на питерской улице. Посмотрели друг на друга. И артиллерист взял маму под руку. Вернее, артиллерийская мама сама подсунула руку под сыновний сгиб мундира. А у него хватило крепкого офицерства и недостало вдруг истончившегося глупого мальчишества, чтобы отныне идти как-то иначе. Она спросила ревниво: "А вам-то кортик не положен?" - "Теперь положен, и пехоте и нам, но это, мам, попозже, это после училища".
Пары пошли каждая своей дорогой. А мотороллеры с беззаботными "модами", и "харлеи" с толстыми "рокерами", и виластые погрузчики, и робкие легковушки, и отставные рыбаки, и танцоры, и гости экономического форума, и прыгуны в темную невскую воду - своей.
