Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Мир
AP узнало о сокращении встреч лидеров НАТО из-за внутренних разногласий
Происшествия
Собянин сообщил об уничтожении еще 10 летевших на Москву беспилотников
Происшествия
В Волгограде возбудили дело после угроз пассажира захватить самолет
Происшествия
В Брянской области три человека пострадали при ударе дрона по автомобилю
Происшествия
Силы ПВО перехватили еще 19 дронов на пути к Москве
Мир
В Грузии высмеяли отказ Молдавии от российского газа
Мир
Президент Приднестровья прибыл в Кишинев на фоне угроз властей Молдавии
Армия
Силы ПВО за день сбили 230 беспилотников ВСУ над регионами России
Происшествия
Средства ПВО уничтожили еще 16 летевших на Москву дронов
Происшествия
Красноярская пятиклассница сломала позвоночник после кувырка в школе
Происшествия
Девушка спрыгнула с Благовещенского моста в Санкт-Петербурге
Происшествия
Четыре беспилотника сбиты на подлете к Москве
Общество
В Петербурге могут установить бюст любившего Россию черногорского правителя
Мир
Что произошло за неделю с 9 по 15 ноября. Главное
Общество
Открытое горение ликвидировано в автоцентре Омска
Мир
Турецкая партия обвинила Зеленского в посягательстве на суверенитет страны
Армия
В ДНР уничтожили расчет БПЛА батальона ГУР Украины
Мир
Советник Зеленского посетовал на невозможность заменить мосты в Киеве паромами

Ничья без правил

После затянувшегося двухлетнего затворничества любимец московских критиков Миндаугас Карбаускис вернулся в театральную семью. На сцене РАМТа он поставил спектакль "Ничья длится мгновение" о шахматной партии в еврейском гетто, ставка в которой - жизнь
0
Существование в гетто подобно шахматному турниру, где ставка - жизнь (фото: Игорь Захаркин/"Известия")
Озвучить текст
Выделить главное
Вкл
Выкл

После затянувшегося двухлетнего затворничества любимец московских критиков Миндаугас Карбаускис вернулся в театральную семью. На сцене РАМТа он поставил спектакль "Ничья длится мгновение" о шахматной партии в еврейском гетто, ставка в которой - жизнь.

Первым делом надо бы сказать добрые слова в адрес самого РАМТа. Мало того, что корабль, ведомый Алексеем Бородиным, в последнее время взял к себе на борт целый выводок молодых режиссеров, дав им возможность выпустить тут рекордное количество премьер. Команда театра исхитрилась сговориться о постановке с крайне несговорчивым и жутко разборчивым Миндаугасом Карбаускисом. Чем прельстили, не знаю, но именно благодаря РАМТу на наше театральное поле вернулся еще один - причем чрезвычайно сильный - игрок.

Возвращение это ясно доказало, что Карбаускис - режиссер одной (впрочем, чрезвычайно обширной) темы в искусстве. Он вышел на нее уже в первом своем спектакле и, похоже, сворачивать с однажды найденной столбовой дороги не собирается. Карбаускис исследует жизнь как преддверие смерти и поверяет смертью жизнь. О чем бы он ни ставил свои спектакли, он ставит их о бездне небытия, неизбежно поглощающей всех обретших бытие. О притаившейся в этой бездне тайне, которую нам не разгадать. О мужестве добровольно заглянуть в бездну. Стоицизм - то единственное, что может противопоставить человек этой бездне. Никаких иных точек опоры в мире, творимом на сцене Карбаускисом, нет.

Было интересно понять, какие новые обертоны появятся в этой теме после двухлетнего молчания. Ведь зачем-то художник держал паузу? На этот естественный вопрос новый спектакль известного режиссера дает страшноватый ответ.

В основе постановки лежит малоизвестный у нас роман Ицхокаса Мераса "Ничья длится мгновение" о жизни (и, разумеется, смерти) в еврейском гетто. Большинство сюжетных линий связано с многодетной семьей Авраама Липмана, и все они так или иначе ведут к финальному эпизоду: последний из оставшихся в живых сыновей Авраама - гениально одаренный шахматист Исаак должен сыграть партию с комендантом лагеря. Ставка в игре - жизнь еврейских детей. Если Исаак выиграет - он погибнет, но дети останутся живы. Если проиграет - то выживет, но погибнут дети. Стоит ли говорить, что представить на сцене этот сюжет - равно как и все прочие мини-сюжеты романа (суицид брата Исаака, боящегося выдать на допросе у коменданта местонахождение подпольных складов с оружием, казнь младшей сестренки героя, которую немцы повесили вместе с укрывавшей ее литовской семьей) - без надрыва и надсада, не впав ни в сентиментальность, ни в пафос, ни в нравоучение, чрезвычайно сложно. Эти подводные рифы Карбаускис (тут как раз и сказывается высокий класс режиссуры) благополучно миновал. Но тут же натолкнулся на иные - куда более опасные - рифы. Его главный сценический прием - предельный аскетизм. Он ощущается и в сценографии спектакля: гетто похоже на зал, где проходит шахматный турнир. И в самой интонации повествования: о самых страшных, душераздирающих событиях артисты РАМТа сообщают сдержанно, почти буднично. "Мне раздробили пальцы..." "Мой муж погиб..." "Наших детей увезли..." "Я надел на шею петлю..." Эта будничность одновременно убаюкивает и заставляет содрогнуться. Сострадать героям спектакля решительно невозможно. Даже безусловно хорошим артистам, таким как Илья Исаев (Авраам), тут явно не хватает объема характера. Того, что превращает безликую жертву в конкретного человека из плоти и крови с недостатками, достоинствами, смешными чертами. Тут даже возненавидеть сложно. Ибо палач в красивой форме (Степан Морозов) тут тоже не человек, а какая-то функция. Какой-то бич, точнее, хлыст божий (именно хлыст он все время держит в руке).

В этом-то и есть новация Карбаускиса. Неожиданная, прямо скажем, новация. Ведь от умного человека ждешь диалектичности ситуаций, неоднозначности характеров, фантасмагорического или гротескного решения темы. Но ничего подобного в спектакле нет. Тут, как в шахматах, все окрашено в белый и черный цвета. Вот жертвы, а вот нехороший палач. Вот страдания, а вот ужас бытия! Извольте взглянуть ему в глаза и не зажмуриться. Вас учили воспринимать Холокост как чудовищное отклонение от нормы. А я покажу вам его как будничную данность. Вся жизнь есть гетто, из которого выход один - известно какой. И если вы хотите сострадать, то сострадайте людям вообще, ибо все они - жертвы, и каждый имеет возможность стать стоиком. Может быть, с точки зрения некоей надмирной философии такой подход к теме Холокоста и возможен. Но философия театра (а таковая тоже, если задуматься, существует) ей всячески сопротивляется. И внутри меня, как зрителя, тоже что-то сопротивляется. Такой аскетизм и такой стоицизм, ей-богу, хуже любого пафоса и надрыва. В нем нет простой, казалось бы, вещи - душевной теплоты. Так же как в навязчивых размышлениях режиссера о смерти на сей раз нет жизни. Того волшебного дыхания сцены, которое было в лучших спектаклях Карбаускиса и которое делает любое философское построение фактом искусства, а не спекуляцией (употребим на сей раз это слово только в хорошем смысле) одного очень умного человека.

Читайте также
Комментарии
Прямой эфир