Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Происшествия
Число пострадавших при атаке ВСУ на Ростовскую область возросло до пяти
Мир
Макрон назвал возможное членство Украины в НАТО ее законным правом
Мир
ЦАХАЛ ликвидировала высокопоставленного командира ХАМАС в Рафахе
Общество
Материнский капитал на второго ребенка превысит 1 млн рублей в 2027 году
Здоровье
В Роспотребнадзоре назвали самый надежный способ защиты от пневмонии
Армия
Операторы Южной группировки войск уничтожили пункт управления БПЛА ВСУ
Происшествия
При атаке БПЛА на Нижнекамск пострадали люди
Здоровье
Ученые создали карту мозга для изучения болезни Паркинсона и шизофрении
Общество
В деле об убийстве самбиста в Махачкале не выявлено давнего конфликта
Спорт
Мирра Андреева сыграет с украинкой Свитолиной в финале итогового турнира WTA
Спорт
«Вашингтон» проиграл «Нью-Джерси» в матче НХЛ
Мир
Немецкий политик назвал реальную причину участия ФРГ в переговорах по Украине
Мир
Россия начала формировать делегацию на саммит G20 в Майами
Общество
Российские спортсмены вернулись в Москву после юношеских Олимпийских игр
Мир
В Шотландии около 6 тыс. человек вышли на протест против дата-центров
Здоровье
Психологи назвали семь повседневных привычек для снижения тревожности
Общество
Мошенники начали использовать СМС-бомбинг для хищения денег у граждан
Мир
Политолог Хаммер назвал вторым принципом НАТО «держать немцев в узде»

Русская природная сказка

Сергей Женовач поставил в своей "Студии театрального искусства" рассказ Андрея Платонова "Река Потудань". Его спектакль получился не антиплатоновским, каким был когда-то поставленный Львом Додиным "Чевенгур", но и не платоновским. Этот спектакль где-то рядом с Платоновым и все же чуть поодаль
0
Воссоединение влюбленных в шкафу. Кстати, сценограф спектакля - Александр Боровский (фото: Игорь Захаркин, "Известия")
Озвучить текст
Выделить главное
Вкл
Выкл

Сергей Женовач поставил в своей "Студии театрального искусства" рассказ Андрея Платонова "Река Потудань". Его спектакль получился не антиплатоновским, каким был когда-то поставленный Львом Додиным "Чевенгур", но и не платоновским. Этот спектакль где-то рядом с Платоновым и все же чуть поодаль.

При переводе прозы на театральный язык самое главное и сложное - перевести голос автора. Его звучание едва ли не в большей степени, чем сюжетная канва, составляет существо хорошей литературы. В случае с Платоновым это, безусловно, так. Даже в "Реке Потудань", где язык писателя становится менее плотным, а соединение несоединимых, казалось бы, слов, менее нарочитым, специфическая интонация Платонова все равно властно определяет все смысловое поле рассказанной им истории.

Женовач голос автора приглушает. Конечно, как часто бывает в инсценировках, авторские слова становятся иногда словами персонажей. Но лишь в тех случаях, когда это необходимо для движения сюжета, для описания их (персонажей) чувств, которые писатель не удосужился превратить в прямую речь. Само же прихотливое движение платоновской мысли режиссер чуть спрямляет, чтобы поскорее добраться до счастливого финала. 

У Додина персонажи были предельно - даже по сравнению с романом - деиндивидуализированы и превращены в почти нерасчленимую человеческую массу. В архаическое сообщество, не умеющее ценить индивидуальное бытие, готовое на любые жертвы ради вожделенного прорыва к "новому небу и новой земле" и совершающее в финале - когда прорыв не удался - коллективное самоубийство. "Чевенгур" (или "Ювенильное море") в постановке Женовача я, по правде говоря, и представить себе не могу. Из всех произведений Платонова он - конечно же, неслучайно - выбрал не социальную утопию, а рассказ о любви, в котором важен не расчеловеченный социум, пытающийся в едином порыве победить природу, а скорее сама вочеловеченная природа. Но даже такого Платонова Женовач все равно предельно утеплил и одомашнил. То есть сделал то же, что делал прежде со всеми другими авторами - от Гоголя до Достоевского.

На пороге театра зрителей встречает веселый какой-то брутальной веселостью человек и запанибрата предлагает пройти к столу. Стол установлен прямо посреди фойе. Там уже сидят какие-то зрители. Закусывают. Чуть поодаль наигрывает под сурдинку гармонист. Харч небогатый - вареная картошка да черный хлеб с салом. На буфетной стойке - алюминиевые чайники и алюминиевые кружки. Когда пьешь чай из этих кружек, вдруг вспоминаешь давно забытые ощущения: губы прикасаются к нагретому чаем металлу. Это больно, но приятно.

Простая, доверительная атмосфера царит и в зале. Меж высоких, упирающихся в самый потолок досок - тут всё, даже зрительские сидения, сделано из свежего, кажется еще пахнущего древесиной дерева - появляются герои спектакля. Публика сидит в один ряд-каре, вдоль стен небольшой комнаты. И артисты играют в пугающей от нее близости. Их игра - простая и достоверная - вторит простоте еды, чашек, досок, сидений. Тут, в "Студии" Женовача, вообще любят говорить слово в простоте. Изящный минимализм тут напрочь лишен суетности - и той, что неизбежно оплетает зрителя в жизни, и привычной сценической. Ни музыки, ни мощных сценических метафор, ни экстраординарных событий, ни даже ярких каких-нибудь цветовых пятен нет в этом спектакле. Он держится на длинных паузах, на искренних интонациях артистов.

Особенно хорош Сергей Качанов в роли отца Никиты, в игре которого очень убедительно передано отрешенное, почти буддистское отношение его героя к миру и к треволнениям человеческим. Сценическая жизнь течет тут естественно и привольно, как сама река, которая - хочет она того или нет - впадает в море и тем уже хороша. Несколько раз зал и вовсе погружают в кромешную темноту, оставляя зрителей наедине с собой и словно советуя - вчувствуйтесь, задумайтесь.

И все же какие-то важные эпизоды, а заодно и смыслы этого недлинного, но великого, по-моему, рассказа тут выпущены. У Платонова главный герой молодой Никита (его эдаким обаятельным бритоголовым парубком играет Андрей Шибаршин), поняв, что может любить жену только душой, но не своим мужским естеством, уходит из дома и долгие месяцы живет в другом городе, работая помощником сторожа. Он отказывается от всех своих земных привязанностей, от самой памяти о прошлой жизни, он становится нем, а заодно и глух к желаниям своего организма. И только пройдя через ту абсолютную аскезу, он, возвратившись к жене, вдруг обретает свою мужскую силу. "Однако Никита не узнал от своей близкой любви с Любой более высшей радости, чем знал ее обыкновенно, - пишет Платонов, - он почувствовал лишь, что сердце его теперь (...) делится своей кровью с бедным, но необходимым наслаждением". Этот образ полнокровной любви, которая, не утратив своей полнокровности, обрела какое-то иное качество, перекликается с образом самой реки, которая в рассказе вначале (когда герой еще не познал радости земного наслаждения) замерзшая, закованная льдом, а потом растаявшая. Это та же река. И другая.

У Женовача неожиданная трактовка аскезы, которая позволяет не Бога узреть, а вернуть любви ее земное измерение, оставлена в стороне. Весь эпизод со сторожем опущен, а момент возвращения к герою его мужской силы как-то проброшен. Никита просто возвращается к своей Любе (Мария Шашлова), и они, обнявшись, сидят в распахнутом настежь шкафу, подаренном им отцом. Здесь рассказывают не библейскую притчу о великой оттаявшей любви, а очень простую и почти сказочную историю о хороших людях, которые согревают друг друга душевным теплом и тем самым побеждают все трудности. Женовач тут не конгениален Платонову, но он, как всегда, верен самому себе: он отметает из литературы трудные и темные места, чтобы тем проще и отыскать красоту в простоте. Он уже который раз заставляет нас поверить, что она там есть.

Читайте также
Комментарии
Прямой эфир