Вес взят. А зачем?
В "Мастерской Петра Фоменко" наш главный специалист по трудной прозе Евгений Каменькович поставил главный, по мнению многих, роман ХХ века - "Улисса" Джеймса Джойса. К этому шедевру модернистской прозы он подступался долго - чуть ли не десять лет. Год назад взялся за дело. Ставил, ставил и наконец поставил.
Итак, роман "Улисс" обрел в России сценическую жизнь. Хочется написать об этом в спортивных терминах - вес взят. Мешает только то, что применительно к спорту вопрос: "А зачем взят вес?" - звучит нелепо, в то время как в искусстве (особенно в искусстве сценическом) он является основополагающим. Конечно, вопрос можно переадресовать вопрошающему: "А зачем, собственно, написал свой гениальный роман сам Джойс?" Это серьезный и трудный вопрос. Он труден еще и потому, что у Каменьковича есть огромное преимущество передо мной и подавляющим большинством критиков. Поднимите руку, кто целиком и полностью, от первой до последней страницы, осилил "Улисса"? Как говорится, не вижу леса рук. А вот Каменькович точно осилил.
Лично я, каюсь, читала шедевр Джойса поверхностно, с купюрами, перебегая от главы к главе, - это ведь и вправду трудное чтение. И все же я осмелюсь предположить, зачем и о чем написан этот роман. Его смысл, его нерв, его открытие состоит в том, что не великие события, не войны или социальные катаклизмы, не выдающиеся личности, не уникальные характеры, а обыденная жизнь частного человека является (точнее, становится) в искусстве ХХ века главным предметом исследования. На зыбкой поверхности этой жизни отражаются и миф, и весь макрокосм.
В невыдающихся событиях, случившихся с несколькими ничем особо не выдающимися жителями Дублина 16 июня 1904 года, в странном переплетении их судеб, которое даже и сюжетом-то не назовешь, явлен у Джойса океан бытия. Он пытается убедить читателя, а заодно и себя самого, что, исследовав каплю воды в океане, мы больше поймем про океан, чем избороздив его из края в край. До Джойса романная форма покоилась на совершенно иных основаниях. Ей потребны были крупные идеи, масштабный социальный фон, типические личности, герои своего времени и т.д. и т.п. Джойс радикально изменил романную оптику. Масса иных, попутно решаемых им литературных задач (грандиозная мозаика стилей, нарочито усложненный нарратив, прихотливая игра с мифом) так или иначе подчинена этой главной задаче. И оттого дробная и жанрово неоднородная махина романа оказывается в конечном счете безусловно цельным и для меня лично очень внятным художественным высказыванием.
Спектакль Каменьковича такой цельности и такой внятности лишен. Каковы его главная задача, его посыл, его нерв, так и остается загадкой. Вот с мелкими задачами режиссер справляется успешно. Здорово придумана, например, сцена у моря, где Леопольд Блум, озабоченный изменой своей жены, наблюдает за молоденькой Герти, как бы невзначай демонстрирующей ему свое нижнее белье. Отважно раскачивающаяся на качелях, укрепленных на втором ярусе высокой и довольно хлипкой конструкции, Герти в исполнении задорно-талантливой Розы Шмуклер (очередное актерское открытие "Мастерской") заставляет зрителя почти физически ощутить, как рождается вожделение, и понять, чем оно отличается от страсти, влюбленности и самой любви. За эти волшебные минуты театральной суггестии хочется простить спектаклю куда более многочисленные минуты тоскливого и бесцельного словоговорения.
Каменьковичу в общем и целом удается передать стилистическую чересполосицу романа: его герои то существуют на сцене в исповедально-лирическом ключе, то перемещаются в пространстве фантасмагории, то вдруг отчаянно напоминают ушибленных на всю голову героев Мартина Макдонаха - все ж таки дело происходит в Ирландии. Чтобы как-то взбодрить утомленного шестичасовым действом зрителя, режиссер и его команда периодически вспоминают основную заповедь "Мастерской": главное в театре - это театр. Руководствуясь этой заповедью, они начинают забавно дурачиться, впадая иногда в не очень подходящий случаю капустнический тон. Иной раз, чего уж греха таить, их дуракаваляние и вовсе отдает вампукой, но в целом дурачатся они, как всегда, мило и остроумно.
Иными словами, "Улисс", поставленный с молодой порослью фоменковских артистов (плюс несколько здешних звезд плюс - отдельной строчкой - Полина Кутепова в роли Молли Блум), заставляет лишний раз убедиться, что Евгений Борисович Каменькович - умный, начитанный человек, умеющий работать с артистами и знающий толк в театральной шутке. Но лишенный стержневой идеи спектакль с неизбежностью валится в какую-то пустоту. Не потому ли в длиннющем сценическом повествовании фактически нет ни одной сильной актерской работы, а есть лишь талантливые зарисовки. И Анатолий Горячев (Блум) здесь скорее демонстрирует нам свой немалый актерский потенциал, чем играет полноценную роль. И молодой Юрий Буторин (Стивен Дедал) скорее намекает на наличие у себя некоего романтического темперамента, чем умело им распоряжается. И Полина Кутепова, произносящая в финале знаменитый монолог Молли, явно находится на сцене куда дольше, чем хватает ее внутреннего запала.
Все эти частности есть следствие одного общего просчета: отправляться в опасную театральную одиссею с единственной целью - доказать, что поставить на сцене можно все что угодно (хотя бы даже и роман Джойса), вряд ли стоило. Для чего Улисс предпринял свое плавание, понятно. Для чего Каменькович - не очень. После того как вес был взят, штанга вернулась в исходную позицию. После того как в "Мастерской" поставили шестичасовой спектакль, мы знаем об "Улиссе" то же, что знали и прежде: это безусловно великий и совершенно несценичный роман.