Писатель Евгений Гришковец: "Самоубийство всегда за рамками приличного/ неприличного"
- Статьи
- Общество
- Писатель Евгений Гришковец: "Самоубийство всегда за рамками приличного/ неприличного"
Новый роман Евгения Гришковца должен стать ответом тем зоилам, которые утверждают, что автор исписался, завяз в ностальгическо-армейской теме и каждая его следующая книга - повтор себя предыдущего. Все не так. Формально "Асфальт" - длинный и сложно организованный текст (таких Гришковец еще не писал), в котором использованы приемы, раньше автору неподвластные. Сюжетно - история выстраивается вокруг печального и трагического события: самоубийства давней знакомой главного героя Миши. Настроенчески - никакого фирменного оптимизма, наоборот: печаль, опыт, умудренность. О событиях, послуживших основой роману, двух самых тяжелых спектаклях и природе человеческого хамства с Евгением Гришковцом побеседовала обозреватель "Недели" Наталья Кочеткова.
"Малевич и Кандинский - только артефакты"
О пресловутой достоверности текста
вопрос: Что должно было произойти в вашей жизни, чтобы вы написали такой текст?
ответ: Во-первых, объем этого текста вдвое больше по сравнению со всем, что я писал раньше. При этом и содержание гораздо большее. Я просто раньше не мыслил такими писательскими категориями. И, соответственно, мне не мог прийти такого уровня замысел.
Роман "Рубашка", который я считаю романом, а никак не повестью и не новеллой, был первым, который я ощутил как текст отдельный от меня. Рассчитанный на прочтение читателями. После этого была "Река", два сборника рассказов, - системное движение к "Асфальту".
В "Рубашке" я не мог написать разговор более чем двух людей. Не справлялся. Не мог быть таким точным и лаконичным. Эти качества не то что пришли, а осознанно опробованы, когда я писал малую форму - то есть рассказы.
Я не умел писать портретов - с тем пониманием художественного литературного портрета, который нужен мне. Не вообще, а именно мне. Не описывая лица, цвета волос. У сборника "Следы на мне" была задача - освоить портрет как таковой. Освоил. После этого ко мне мог прийти замысел романа "Асфальт". Раньше просто этих категорий мышления не было.
И еще была задача: освоить другой тип текста. Реалистического текста, как я его понимаю.
в: А как вы понимаете реалистическое?
о: По прошествии времени что-то остается реализмом и становится искусством, а что-то нет.
в: Для вас реализм - синоним искусства?
о: Не так жестко. Со временем концептуальные особенности произведения становятся менее важными. Конечно, искусствоведы будут хохотать над тем, что я сейчас скажу, но я совершенно уверен, что через какое-то время - вот сейчас, например, - все французские импрессионисты стали для меня реалистами. Ван Гог, Мане, Дега для меня реалисты. Романтики становятся реалистами. Экзистенциалисты стали ими просто моментально.
в: Получается обратное зеркало: их видение реальности становится реальностью для вас.
о: Да, именно так. Но концепция, победившая художественное, остается во времени как документ эпохи. А художественное, победившее на основе концепции, становится просто реалистичным искусством. С этой точки зрения для меня ни Малевич, ни Кандинский не имеют решительно никакой художественной ценности. Это артефакты, стоящие очень много денег.
в: А что помогает сделать произведение реалистичным?
о: Та самая пресловутая достоверность. То, что может быть мною осмыслено и присвоено, как неотдельное от меня.
в: Но достоверность в искусстве тоже условна: не убивал Годунов Димитрия, Сальери Моцарта не травил, а Пушкину казалось, что так достовернее.
о: Не ту достоверность я имею в виду. Любой человек, который завидовал, сердился, зависел от кого-то и в сердцах под рюмочку на кухне говорил: "Да я бы убил его", - уже может ощутить текст Моцарта и Сальери как неотдельный от себя.
О псевдодетективном и комическом
в: Оставим формальные искания, поговорим о содержании романа "Асфальт". Откуда родилась идея? Главный герой Михаил переживает кризис среднего возраста?
о: Я бы очень категорично хотел откреститься от кризиса среднего возраста. Там его нет - это было бы слишком просто. Кризис - всегда явление ясного или даже гиперясного взгляда на жизнь, которая перестает складываться в некий цельный процесс, а видится вся по отдельности, из неких органически не соединимых составляющих. В этой ясности - ощущение отсутствие смысла.
Кризис обычно зреет изнутри - а здесь событие провоцирует героя. Про кризис среднего возраста я подробно и анатомически писал в пьесе "Город", которую до сих пор считаю у себя лучшей. После нее драматургии больше не пишу, не хочу, нет замысла.
в: Все же зачем вам понадобилось самоубийство в романе?
о: Когда писал, я понимал, что продолжаю вечную свою тему - одну и ту же - не понятно, что такое жизнь, но персонажи продолжают ею заниматься. Не понятно ничего: почему совершается этот поступок, кто герою звонит по телефону, кто та девушка, которой он дал подержать этот телефон. И главное, нет ни одного внешнего врага.
Роман неспроста начинается с рассуждения о приличном поведении. Самоубийство выходит за рамки приличного/неприличного, оно за пределами кодексов поведения.
Фактически же одна хорошая знакомая, которая присутствовала в моей жизни последние 10 лет, иностранка, очень мощный сильный волевой человек, совершила самоубийство в мае. Я ведь ничего не умею придумывать - даже внешне описал ее, это она. Переживания и соображения главного героя совершенно не такие, какие были у меня по этому поводу. Но тем не менее событие подтолкнуло те замыслы, которые я хотел осуществить в тексте романа. И сразу же нашелся художественный образ.
в: Роман построен как псевдодетектив с обманкой: вроде герой старается узнать, что в последние дни перед самоубийством делала его знакомая, - и подспудно ждешь, вот-вот он найдет то, что даст основание думать, будто она не сама ушла из жизни.
о: То, что удалось привнести в этот роман какой-то элемент детектива — большая удача. В классических детективах, у мастеров жанра, с героями мало что происходит: есть четкое описание героя с волевыми складками на лице, с тяжелыми ботинками на ногах и тонкими губами. Вот так он и действует. И интересен только сам процесс его поисков.
А здесь процесс поисков очень наивен и именно в этом смысле увлекателен. Это лишь способ организации и удержания внимания. Ни у героя, ни у автора-повествователя нет надежды выяснить, что это было убийство.
Но я не очень долго эксплуатирую этот детективный ход и к середине романа с ним расстаюсь. Появляется скорее комический ход, не по переживаниям героя, а по сути.
"Я не мог выгнать из зала зрителя"
Две истории: 24 и 27 марта
вопрос: Правда ли, что актеры со сцены видят лишь темный зал? Мне хочется спросить вас о случае на спектакле 24 марта.
ответ: Не знаю, видят ли актеры - ведь я-то не актер. Я на сцене, исполняю собственный текст, обращаясь к публике и следя за ее реакцией. Например, если половина зала встала и ушла, кто-то пытается разговаривать по телефону или между собой, то я не могу не обращать на это внимания. Мне видны первые пять-шесть рядов, и я смотрю туда, в лица.
Можно запараллелить две истории, одна из которых произошла 24*, а другая 27 апреля, в День театра. Это одни из самых тяжелых спектаклей, которые я сыграл. 24-го человека вынесли на руках из зрительного зала, потому что у него случился сердечный приступ, а он, я не знаю, по каким причинам, терпел, потом стал терять сознание, а потом перестал дышать.
Было так. Я увидел в самом начале спектакля приятного мужчину примерно моего возраста. У него было очень-очень недовольное лицо, и он никак не реагировал ни на что. Он сразу стал для меня некой непонятной и немного опасной зоной: человек купил недешевый билет, пришел вечером в театр с заведомым негативом. Так я это считывал - мне было плохо его видно. Он был с женщиной. Ей нравился спектакль, а он, оказывается, в этот момент умирал. И хорошо, что я его увидел, и мне показалось, будто он недоволен, потому что я в таких ситуациях пытаюсь разобраться.
Я, например, не разрешаю моей публике спать на спектаклях. Ну бывает, знаете, приходит человек в кино, засыпает, минут пятнадцать спит, потом просыпается и дальше смотрит. Я и сам засыпаю. Это сон жителя большого города - вечером он просто непреодолим. На каких-то спектаклях, я видел, вообще ползала спит. В опере отлично спят люди. Я не разрешаю спать - бужу одного, просыпаются еще несколько.
И я все время наблюдал за этим человеком, а потом вижу - зеленеет. Но рядом с ним женщина, которая может о нем позаботиться, - что такое, почему она не бьет тревогу? А потом я просто увидел, что у человека отвалилась челюсть и глаза стали закатываться. Но публика, и медики, которые оказались в зале - две дамы, - все вели себя в высшей степени достойно.
А вот через несколько дней в Ростове-на-Дону была совершенно другая ситуация. Там в первый ряд сел человек, который беспрерывно фотографировал большим фотоаппаратом, говорящим о том, что он скорее всего профессиональный фотограф. Я не пускаю профессиональных фотографов в зал снимать, разве что по договоренности. Не потому что меня нельзя фотографировать - просто знаю, что они мешают публике. Они не смотрят спектакль, а ловят моменты. И стоит мне махнуть рукой, как сразу чх-чх-чх, тем более со вспышками. Это очень мешает.
Этот сидел в первом ряду, снимал со вспышкой, постоянно включал экран и отсматривал снятый материал. Потом вообще включил вспышку и стал ею освещать, как прожектором, - может быть, он снимал маленький кусочек видео, не знаю. Я прервал спектакль, подошел к нему и стал говорить, чтобы он прекратил это делать. Сидят 700 человек, которые купили билеты, а этот фотограф не купил, он не зритель, а пришел сам заработать денег.
Он сидел, положив ногу на ногу и не глядя на меня, просматривал отснятое. Сказал мне что-то типа: "Иди, делай свое дело". Это было чистое хамство. Я боролся с тем, что имею право удалить этого человека из зала, потому что он мешает. Но когда я сказал, что он фотограф, он ответил: "Нет, я зритель". Хотя потом выяснилось, что он фотограф, который никакого билета не покупал. То есть еще и обманул... Но со зрителем я не мог так разговаривать.
Весь спектакль он демонстрировал свое пренебрежение. А потом демонстративно уснул. Я этого опять не выдержал, прервал спектакль, потому что это откровенное, грубое и очень спокойное хамство. Я пообещал, что верну ему деньги за билет, но он не ушел. На вопрос, зачем он это делает, человек ответил: "Я проверяю". Я сказал: "Не знаю, что вы проверяете, но вы какой-то очень нехороший человек, если вам совершенно наплевать, ладно, на меня, но еще на 700 человек, которые сидят в зале".
...Это две разные но очень тяжелые ситуации. Я все меньше понимаю, что такое театр, но понимаю, что это два часа моей жизни, и эти два часа я не могу изображать кого-то другого. Хотя на сцене я персонаж, но я и человек, который хочет прожить эти два часа не абы как, не мучаясь и страдая, а наоборот: реализуясь в профессии, по-честному, радостно и с удовольствием.
А поскольку я остаюсь на сцене собой, то не могу допустить никакого хамства. Для меня нет несущественных ситуаций в театре, я буду на них отвлекаться, до бесконечности объяснять людям в провинции и в Москве, что надо выключать мобильные телефоны. Потому что это мешает не только мне, но и публике. Я не могу делать вид, что не слышу, и это не входит в нормы поведения, принятые в театре.
Зато я точно знаю, что человек, которому стало плохо, жив, он выписан из больницы, звонила его жена с благодарностью. Те доктора, которые оказывали ему помощь, получили билеты на другой спектакль, потому что не смогли вернуться. Я сделал все, что мог в этой ситуации.
Оказывается, звезды - тоже люди
в: Я читала ваш ЖЖ - там, где вы рассказываете эту историю, очень много постов. Все по-хорошему удивляются тому, что вы сделали: прервали спектакль, попросили оказать человеку помощь. Но ведь вы поступили так, как должны были.
о: Здесь еще такая штука, которую я раньше не понимал. Когда меня начали узнавать на улицах, люди, совсем близко стоящие от меня, откровенно оглядывались и перешептывались громко, как будто я не слышу: "Гришковец, Гришковец..."
Я помню в Новосибирске, по-моему, году в 1996-м или 1997-м я встретил в аэропорту Дмитрия Быкова. Я не знал, что это Дмитрий Быков, просто увидел знакомое лицо, подошел. "О, - говорю, - вы не из Кемерова, что-то лицо знакомое. Мы нигде не могли пересечься?" Он сказал, что нет, и только потом, когда я его увидел по телевизору, я понял, что просто не ожидал в провинции встретить известного человека, и подумал, что где-то мы пересекались.
А в Москве или Питере люди привыкли к тому, что если я отделен от них рампой, обложкой DVD или книги, то я не очень нормальный человек. Отсюда и удивление, что все равно поступил по-человечески.
в: Оказывается, звезды - тоже люди?
о: Да, только я не совсем звезда. Я же понимаю, насколько у меня странно устроенная жизнь. Полунин когда-то очень тонко заметил, что клоун не должен выходить за пределы арены и трогать ребенка - это же очень страшно. И мне кажется, в этом есть свое объяснение этих восторгов.
Хотя как бы мне тогда ни было тяжело, я вообще не понимал, как дальше играть, но главным событием спектакля стал именно этот момент. Жизнь сразу победила. Жизнь вообще богаче, мудрее... Я сталкиваюсь с такими событиями, людьми, что если описать их в книге - никто не поверит! В прошлый понедельник рано утром иду здесь, дождь, плохая погода. Мне встречается черный парень с дредами в белоснежном летнем костюме и с белым зонтиком, у него в руке тонкая сигара. Он по-английски попросил меня прикурить. Я ответил, что у меня нет зажигалки. Он сказал: "Нave a beautiful day!" - и пошел дальше, пьяный.
Человек-оркестр
Евгений Гришковец родился 17 февраля 1967 года в городе Кемерово. В 1984 году поступил на филологический факультет Кемеровского госуниверситета, откуда ушел служить на Тихоокеанский флот.
С 1988 по 1990 год играл в университетском театре пантомимы. Организовал независимый театр "Ложа".
В 1998-м Гришковец переехал в Калининград, тогда же представил в Москве свой первый моноспектакль "Как я съел собаку", за который в 1999 году удостоен премии "Золотая маска" ("Новация", "Приз критиков").
Автор пьес "Одновременно", "Зима", "Записки русского путешественника", "Город", "Планета", "Дредноуты", "Осада", "Дядя Отто болен", "По По"; романа "Рубашка", повести "Реки", сборников рассказов "Планка", "Следы на мне". В декабре 2002 года Гришковец записал совместно с группой "Бигуди" первый музыкальный альбом "Сейчас", затем вышли "Петь" и "Секунда".