"Мальчики, в которых я влюблялся, отличались примерным поведением"
24 августа исполняется 50 лет Стивену Фраю. Знаменитый Дживс из сериала "Дживс и Вустер", снятого по романам Вудхауза, воплощение Оскара Уальда после исполнения заглавной роли в фильме Брайана Гилберта, обладатель идеального британского произношения и настоящего английского чувства юмора написал автобиографию, степень искренности которой можно сопоставить разве что с исповедью. В книге "Моав умывальная чаша моя" Фрай изложил первые 18 лет своей жизни ничего не утаив: признался во всех грехах, описал все чаяния, разочарования, несбывшиеся надежды, отношения с мужчинами, женщинами, заключение в тюрьму...
Читатели "Известий" могут ознакомиться с отрывком из автобиографии культового британца, до того как книга увидит свет в издательстве "Фантом-пресс".
На спортивной площадке приготовительной Чешэмской школы я и упал однажды утром физиономией вниз, сломав себе нос. В то время нос мой был симпатичной маленькой пуговкой, если во мне вообще было хоть что-то симпатичное, и происшествие это, каким бы пролитием крови и ревом оно ни сопровождалось, осталось в моей детской жизни почти не замеченным. Однако с ходом лет нос мой все рос и рос, и к четырнадцати годам стало ясно, что он, как и его обладатель, растет куда-то не туда. В пору отрочества, да и после нее я от случая к случаю заговаривал о том, что "Надо бы как-нибудь найти время и выпрямить этот чертов нос...", на что хор экзальтированных голосов неизменно отвечал: "О нет, Стивен, не надо... он такой своеобразный". Разумеется, никакого своеобразия в кривом носе усмотреть невозможно. Дуэльный шрам еще можно счесть своеобразным, равно как слегка раздвоенный подбородок или обаятельно неуловимую хромоту, кривой же нос есть штука идиотическая и малоприятная. Думаю, эти люди просто были добры ко мне, старались уберечь меня от унижения, которое последовало бы за открытием, что, перенеся операцию по выпрямлению моего смехотворного носа, я все равно выгляжу как черт знает что. Травма, нанесенная мне осознанием того, что и Стивен прямоносый имеет вид такой же неаппетитный, как Стивен кривоносый, и впрямь могла свести меня со света.
Мы оберегаем свои пустяковые изъяны единственно ради того, чтобы иметь возможность валить на них вину за более крупные наши дефекты. Я вспоминаю о проблеме, порожденной моим свернутым носом, при каждом из регулярно происходящих у нас с другом споров на политические темы. Он держится твердого мнения, согласно которому существование монархии, аристократии и Палаты лордов есть нелепость, несправедливость и отсталость. Тут мне трудно с ним не согласиться. Он считает, однако, что их следует упразднить. И вот тут наши с ним пути расходятся. Я отношусь к монархии и аристократии, как к кривому носу Британии. Иностранцы находят наши старинные глупости своеобразными, мы же считаем их смехотворными и полны решимости найти как-нибудь время и избавиться от них. Боюсь, когда мы от них избавимся, а я полагаю, мы это сделаем, нам придется пережить психологический шок, сопряженный с открытием, что в результате мы не стали ни на йоту более свободной и ни на унцию более справедливой в общественном отношении страной, чем, скажем, Франция или Соединенные Штаты. <...> Если мы решимся пойти на косметическую конституционную операцию, она нанесет нам изрядный психологический урон. Весь мир будет таращиться на нас, перешептываться и радостно хихикать как неизменно поступают люди, друзья которых решаются предать себя в руки пластического хирурга. Мы размотаем бинты и предъявим международному сообществу нашу новую прямоносую конституцию, ожидая от него лестных похвал и восторженных восклицаний. И с какой же обидой мы обнаружим, что международное сообщество всего лишь зевает, что оно отнюдь не ослеплено сиянием справедливости, свободы и красоты, излучаемым новыми нашими чертами, а скорее негодует на то, что главам его государств придется в дальнейшем не обедать с коронованным монархом посреди великого блеска и пышности, а довольствоваться ленчем в резиденции президента Хаттерсли или чаепитием с леди Тэтчер в каком-нибудь бывшем дворце, преобразованном ныне в Народный дом. <...>
М-да, что-то мы, как выражаются во Франции, далековато убрели от наших баранов. Я остановился на приготовительной Чешэмской школе и моем подрастающем гнутом носе, и собирался рассказать вам о мальчике из Кейпа. <...>
Посреди моего последнего триместра в классе миссис Эдвардс появился на редкость хорошенький мальчик со светлыми волосами и широкой улыбкой. Он приехал из Кейптауна и очень нравился миссис Эдвардс. Прописи его были не меньшим загляденьем, чем он сам, и вскоре я почувствовал, что разрываюсь между негодованием и страстной влюбленностью. Мальчики, в которых я влюблялся впоследствии, были, как правило, очень опрятными и отличались примерным поведением. Чересчур, на мой вкус, примерным.
Каждый поступок и жест мальчика из Кейптауна напоминали мне о неказистости выводимых мною в тетрадке кривуль. Мои восходящие штрихи отличались громоздкостью и дурнотой пропорций, его грациозностью и чистой; мои пальцы были сплошь в чернильных пятнах, его неизменно белыми и завершались прекрасной формы ногтями. Уголки губ его чуть изгибались кверху, что в то время ласкало взгляд, хотя ныне приоткрытость и чрезмерная влажность уст так же распространены среди уроженцев прежних колоний южного полушария, как светлые ресницы и широковатые бедра. Быть может, мальчик из Кейптауна и создал главный рисунок всей той любви, что ждала меня в будущем. <...>
Никаких воспоминаний о ранних "сексуальных играх" с представительницами противоположного пола у меня не сохранилось. Как-то одна девочка показала мне свои трусики, и помнится, я счел их упругость и расцветку непривлекательными. Да и желания узнать или увидеть нечто сверх этого я тоже не припоминаю. Университетский друг мой на вопрос о том, как он осознал себя геем, ответил, что явственно помнит миг своего рождения, он тогда оглянулся назад и сказал себе: "Ну-ну! Больше я в такие места ни ногой...". С тех пор я без зазрения совести использую эту фразочку как собственное мое описание момента, В Который Я Понял.