Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Мир
Россия и Иран договорились расширить сотрудничество в сфере надзорной деятельности
Мир
Ушаков заявил о важности предстоящей встречи Путина, Си и Трампа на саммите АТЭС
Армия
Бойцы ВС РФ поразили используемый для перевозки грузов ВСУ локомотив
Мир
Трамп заявил о сдержанном применении Россией силы на Украине
Мир
Премьер Эстонии выступил за бессрочное закрытие границы с Россией
Общество
Глава Минпросвещения назвал недопустимым сокращение стихотворений классиков
Авто
Подорожание годовых полисов ОСАГО принесло страховщикам 20 млрд рублей
Мир
Минтранс сообщил о переходе под флаг России более 130 судов с начала лета
Общество
Орешкин назвал санкции против Татьяны Ким признанием ее успеха
Мир
Мишустин отметил открытость России к экономическому сотрудничеству
Спорт
В Госдуме призвали наказать виновных за недопуск сборной России к ЧМ-2027
Армия
Глава ДНР сообщил о наступлении российских войск на дружковском направлении
Авто
В России намерены стимулировать локализацию автомобильных камер и радаров
Спорт
Путин поздравил теннисистку Мирру Андрееву с победой на Итоговом турнире WTA
Мир
Ушаков заявил об ожидании рекордных объемов взаимной торговли РФ и КНР в 2026 году
Мир
Совет ЕС одобрил выделение Украине нового транша в €8 млрд
Мир
Литва предложила США разместить военную базу на территории страны
Общество
Роскомнадзор сообщил об отсутствии планов по блокировке Steam

Дырка от Брука

На Чеховском фестивале показали два спектакля самого популярного из великих театральных режиссеров ХХ века - Питера Брука. Незатейливые опусы мэтра, поставленные им в парижском "Буфф дю Нор", с неопровержимостью доказали: "пустое пространство" при известных обстоятельствах может оказаться пустым местом.
0
Великому инквизитору (Брюс Майерс) труднее всего убедить в собственной правоте самого себя (фото: Игорь Захаркин "Известия")
Озвучить текст
Выделить главное
Вкл
Выкл

На Чеховском фестивале показали два спектакля самого популярного из великих театральных режиссеров ХХ века - Питера Брука. Незатейливые опусы мэтра, поставленные им в парижском "Буфф дю Нор", с неопровержимостью доказали: "пустое пространство" при известных обстоятельствах может оказаться пустым местом.

Кто не знает Брука — Брука знают все. Всякий раз, когда он приезжает в Москву, в рядах интеллигентных людей (в том числе тех, кто не вспоминал о театре со времен перестройки) возникает брожение: надо идти. Брук давно уже не самая важная и не самая интересная фигура современной сцены, но легенда о нем еще жива. В чем тут дело? Во-первых, конечно же в том, что слава пришла к Бруку в благословенные времена, когда в мире еще существовало единое культурное пространство. Когда великих жрецов прекрасного (писателей, поэтов, музыкантов, режиссеров) было принято знать всем миром. Сейчас мир, чтобы не захлебнуться в информационных потоках, распался на культурные резервации. Литературное сообщество знает своих жрецов, театральное — своих, кинематографическое — своих. А потому ни один из нынешних гигантов театральной мысли — ни Франк Касторф, ни Кристоф Марталер, ни Люк Персеваль — никогда не достигнет вершин питербруковской славы. Так же как никто из нынешних кинематографистов не сравнится славой с Феллини или Вайдой.

Кроме "во-первых" есть еще и "во-вторых".

Брук, несмотря на самые смелые свои театральные поиски, ни разу не впадал в модернистскую и уж тем более в постмодернистскую заумь. В самых радикальных его опусах всегда была та мера общедоступности, которая позволила именно ему, а не другим гуру европейского театра — Ежи Гротовскому или Тадеушу Кантору — стать знаковой фигурой театральной режиссуры. Фактически ее синонимом. Он всерьез увлекался учением Гурджиева, был неравнодушен к восточной эзотерике, но в самом способе театрального высказывания он предпочитал быть не эзотеричным. Не всегда простым, но всегда внятным.

В его последних опусах внятность сменилась бесхитростной иллюстративностью. В первом из двух спектаклей — "Сизве Банзи умер", показанном в прошлом году на Авиньонском фестивале (см. "Известия" от 24.07.06), незамысловатость театрального текста вполне соответствовала незамысловатости текста пьесы. Написанная тридцать лет назад пьеса эта повествовала о том, как страшна была в ЮАР во времена апартеида потеря документов. Два обаятельных артиста с африканского континента рассказывали душераздирающую историю об утрате паспорта так, как родители рассказывают детям сказку, чтобы они, увлеченные рассказом, съели свою порцию каши. Второй спектакль — "Великий инквизитор" — поставлен по Достоевскому и "напротив" трактует вопросы совсем не простые — бытийственные. И опять — никаких ухищрений, никакой внятной трактовки, ничего, с чем хотелось бы поспорить, возмутиться, восхититься.

Постановку эту так и тянет сравнить с недавним спектаклем Камы Гинкаса "Нелепая поэмка", в основу которого лег тот же, что и у Брука, отрывок из "Братьев Карамазовых". "Поэмка" вызывала сильные чувства и у меня лично решительное несогласие. В ней режиссер явно солидаризировался с Великим инквизитором в его, столь милом сердцу Гинкаса, человеколюбивом богоборчестве. Это был бунт сострадательного интеллектуала против Создателя, против дарованной Им свободы, которая тяжелее неволи. Визуальные и эмоциональные акценты были расставлены Гинкасом с шокирующей порой нарочитостью (чего стоит крест с прибитыми к нему буханками хлеба), но эти акценты, вообще говоря, и называются режиссурой. У Брука акцентов нет. И режиссуры, на мой взгляд, тоже нет.

По пустой сцене ходит хороший артист Брюс Майерс, который говорит разом и за автора поэмы — Ивана  Карамазова, — и за главного ее героя — Великого инквизитора, бросающего вызов вновь пришедшему на землю Мессии. Гинкас Христа на сцене не выводил, и само его отсутствие воспринималось здесь как знак богооставленности. Как невозможность достучаться до небес. У Брука Христа изображает недвижно сидящий на сцене статист. Он не лицедей, а некая театральная функция, необходимая, чтобы проиллюстрировать финальные слова рассказчика о том, как Спаситель в ответ на все обличения Великого инквизитора встает и целует обличителя. Статист, изображающий Христа, слушает Брюса Майерса, играющего Инквизитора, не моргнув глазом, после чего встает и целует его. И оба уходят. И все. Понимай как хочешь.

Заманчиво, ох как заманчиво усмотреть в этом отсутствии акцентов смысловой объем. Или смысловую воронку вроде "Черного квадрата". Великое и ужасное ничто. Заманчиво, если бы не твердая уверенность, что Брука метафизические черные дыры не привлекают. Его спектакль — не изощренная простота. Но это и не гениальная простота. Это простота наивная и не продуктивная. Ибо в интерпретационном театре, которому Брук безраздельно принадлежит, достижение смысла достигается отсечением множественности смыслов. Режиссер, взявший в руки классическое произведение, подобен скульптору, который, по слову Микеланджело, должен отсечь от камня все лишнее, дабы получилась скульптура. Скульптор, говорящий: вот вам камень, он хорош сам по себе, он хорош тем, что в потенции содержит в себе разом и Давида, и Голиафа, и Лаокоона, и Афродиту, такой скульптор, даже если в прошлом он не раз доказал свою гениальность, все равно не заставит поверить в смысловой объем каменной глыбы. Вот и великий Брук не заставил. Его знаменитое "пустое пространство" тут, увы, пустое место. Дырка от бублика, который когда-то был так свеж, так великолепен и так приятен на вкус.

Читайте также
Комментарии
Прямой эфир