Был у мельника сын
Планета бурно отмечает 400-летие Рембрандта: открыто уже около семидесяти выставок, посвященных этой дате. Не осталась в стороне и Россия. Экспозиция "Рембрандт, его предшественники и последователи" в Пушкинском музее дает понять, что многие голландские художники XVII столетия были высокими профессионалами. Тем весомее гениальность одного из них.
У всякого творческого подвига есть обратная сторона. Со временем его начинают воспринимать как данность, как непреложный и, следовательно, привычный факт. Великая живопись, будучи растиражирована, в сознании большинства сводится к изобразительным схемам, почти пиктограммам. Пришел в музей, увидел, допустим, "Возвращение блудного сына" или "Данаю" и воспроизвел внутри себя фигуру восхищения. Дескать, так я себе это и представлял, только в оригинале намного лучше. Не зря на билет тратился. Пожалуй, лучше остальных сегодня Рембрандта чувствуют живописцы они на практике понимают, насколько виртуозна была кисть у сына лейденского мельника, какие чудеса он вытворял на холсте. Но и всем прочим дорога к подлинному Рембрандту не заказана, надо лишь очнуться на минуту от повседневности и впасть в другой сон, срежиссированный больше трехсот лет назад.
Любопытно, что этот сон не волшебный. Хотя у мэтра хватает, как и полагалось временем, сюжетов из библейской и античной мифологии, но измерение сугубо человеческое. Об этом написаны тома, однако следует самому увидеть, что Христос, изгоняющий торговцев из храма, это разгоряченный и негодующий романтик, а древнеримская богиня весны Флора слегка рассеянная дама с твердыми намерениями. Примеры такого рода можно множить, но умозрительно: на выставке в ГМИИ количество работ самого Рембрандта не так уж велико. Например, не приехали некоторые эрмитажные шедевры говорят, по техническим причинам, а вовсе не из-за конфликта двух музеев, вспыхнувшего недавно на почве гипотетического передела щукинско-морозовской коллекции. Не откликнулся на призыв и ряд зарубежных собраний, что объяснимо: у самих юбилейная страда, не время раздавать Рембрандтов направо и налево. В этой обстановке надежным партнером проявил себя нью-йоркский музей "Метрополитен", не только предоставивший пять шикарных картин, но и оплативший их доставку в Москву. Хотя здесь тоже без особой филантропии всего лишь культурный обмен.
Отдельно упомянем про одну небольшую вещицу "Автопортрет в берете" из музея Гране во французском Экс-ан-Провансе. Вообще-то название этого города однозначно ассоциируется с другим гением, Полем Сезанном, но тут дело совершенно не в нем. Имелся в тамошнем музее незавершенный портрет, которому специалисты единодушно отказывали в чести считаться рембрандтовским. Однако дотошная экспертиза показала, что таки да. Этот случай особенно примечателен на фоне обратной тенденции: многое из того, что раньше приписывалось Рембрандту, сегодня категорически переатрибутировано или ученикам, или подражателям, или вовсе фальсификаторам. Словом, возликовавшие французы отправили свой новоявленный шедевр к нам на гастроли. В сборном контексте работа очень даже смотрится.
Если окажетесь на выставке, не забудьте помимо живописи увидеть раздел рисунков и офортов. Эти вещи в глаза не бросаются, но выражают дар голландского мастера по-особому. Достаточно сказать, что Рембрандт почти никогда не делал офортов на заказ, в них его творческая свобода. Знаменитые "Три дерева", "Три креста", "Лист в сто гульденов", "Фауст" не повторяют ни одну из картин, они автономны и совершенны. А рисунки лаборатория.
Было бы несправедливо обойти вниманием работы и прочих авторов, тем более что их здесь изрядно. Как забыть про Питера Ластмана и Яна Пейнаса первых наставников гения, про друга его юности Яна Ливенса, с которым Рембрандт на паях держал в Лейдене мастерскую и вместе начинал путь к славе в Амстердаме, про многочисленных учеников например, талантливейшего Карела Фабрициуса, погибшего в Дельфте при взрыве пороховых погребов... Это была прекрасная эпоха художники многое умели и на многое посягали. Ничего удивительного, что до сих пор всплывают недоразумения с авторством: общий уровень был крайне высоким. Но Рембрандт все-таки один. Не потому, что под конец жизни его все бросили. Просто он мог то, чего не могли другие. Это неизбежно отдаляет от окружающих. Это не прощается и не забывается.