Поэт Наум Коржавин: "Я больше не мог слышать голос советского диктора"
известия: Как вы могли бы определить жанр ваших мемуаров?
Наум Коржавин: Я начал писать их очень давно, примерно в 80-м году. Мне мои друзья говорили, что я должен написать свое "Былое и думы". У меня получились скорее думы и былое. Там есть подзаголовок "Автобиографические эссе и очерки". Книга о том, что было с душами людей, со мной, с моим развитием. Тем более что сейчас это предается забвению. Люди говорят, сами не понимая о чем. Сейчас говорят, что было 70 лет коммунизма. Это не так. В одной из статей у меня есть формулировка: "Под русским коммунизмом я понимаю власть коммунистической партии, существовавшей в России с середины 1917 года по середину 1935-го". А сталинщина - это результат коммунизма. Коммунизм - это было заблуждение, а в сталинщине заблуждения не было, был полный отказ людей от самих себя. Один германский коммунист сидел в гестапо, а потом в НКВД. У него потом спросили, где страшней. Он ответил: "Били одинаково, но в гестапо меня били, чтобы заставить сказать правду, а в НКВД - чтобы заставить сказать неправду".
известия: Вы пишете, что когда читали свои стихи военного периода, то испытывали страх, что вам аплодируют не за поэзию, а за храбрость. Чего еще вы тогда боялись?
Коржавин: Да ничего. Я понимал, что меня могут посадить, но это было абстрактно.
известия: А откуда появился ваш тогдашний образ - шинель, буденовка?
Коржавин: Я был просто беспомощным мальчиком, который не умел организовать свою жизнь. Мне подарили шинель, и я ее носил. У меня были одни валенки, и других не было. И буденовку я носил, потому что у меня другой шапки не было. Никакой идейной подоплеки это не носило. 44, 45-й год - это было странное время, когда люди в декабре покупали мороженое, потому что оно продавалось без карточек и было имитацией какой-то еды.
известия: В тексте вы повторяете, что вы не политический борец и ваши выступления - акция сугубо поэтическая. Как же тогда получилось, что вы попали в запрещенные поэты?
Коржавин: Вся поэзия была запрещена. Кто-то тогда острил, что у редакторов вкуса нет. Я говорил: "У них есть вкус. Как только они видят сильную строку, они ее стразу вычеркивают".
известия: Вы в молодости находились под влиянием футуристов. Подражали им?
Коржавин: Я подражал футуристам - не в творчестве, но мне нравилось скандалить. Я мог встать и задать какому-нибудь докладчику резкий вопрос. Меня заметил еще в Киеве Николай Николаевич Асеев, которой потом обо мне рассказывал в Москве. И когда я приехал в Литинститут, там уже многие про меня слышали. Меня вроде заметил Эренбург, хорошо ко мне отнесся, и я считал, что он меня помнит. Но он меня, оказывается, не запомнил (смеется), чего я, конечно, представить не мог - как можно меня забыть.
известия: Когда вас арестовали в 47-м, что вы почувствовали?
Коржавин: Я не ждал, но надо мной нависало, я это чувствовал. Это делается просто: всех вокруг вызывают и допрашивают, но вас при этом не трогают. И люди начинают тебя избегать. Один, второй, третий при встрече говорят: "Извини, старик, я сейчас занят, я бегу". Хотя тогда меня сажать было не за что. Даже мои стихи про Лубянку, про Сталина нигде не печатали. Тогда нельзя было сказать: "Сталин прав". Это как у Салтыкова-Щедрина: "Восхищение начальством есть образ мыслей, в самом названии которого допускается возможность и не восхищения оным. Воспретить. Обыватель должен трепетать". По этой причине меня и посадили. Так что я не испугался - я удивился, это было нелепо. Я, конечно, слышал про перегибы, теперь под это подпал я. Но вы не думайте, что я тогда сразу протрезвел - ничего подобного.
известия: Но с вами корректно обращались - не били, давали спать...
Коржавин: Нет, меня не били, а когда однажды вызвали на допрос ночью, то потом позвонили, чтобы мне дали спать, и я спал днем. Меня не отправили, как многих, в лагерь, потому что меня абсолютно случайно спас один очень хороший человек. Он работал в МК партии помощником секретаря по пропаганде - Федор Алексеевич Медведев. Он меня опекал перед арестом. Однажды его вызвал секретарь и сказал: "Вот товарищ с тобой хочет поговорить". А товарищ был начальник областного и городского управления МГБ Горгонов. Он говорит: "Знаете такого-то?". Медведев отвечает: "Знаю". - "Что вы можете о нем сказать?". Тот говорит: "Самое хорошее". - "А вот смотрите, что он написал" - и протягивает мое стихотворение. Федя посмотрел и спрашивает: "А конец где? В этом стихотворении есть конец". - "Откуда вы знаете?" - "У меня есть его стихи, я сейчас принесу". И Медведев принес их. Тот хотел их взять, но Федя говорит: "Расписку давайте. А то раз у вас пропадают концы, то у вас все может пропасть". В результате я попал в ссылку. Что и спасло мне жизнь.
известия: Чем вы занимались в ссылке?
Коржавин: Я пытался быть сапожником, но ничего у меня не получилось, и выжил я только потому, что родители присылали мне 300 рублей, а по тем временам это были нормальные деньги. Первое время МГБ выдавало нам хлеб. Мы жили в клубе, а потом поселились у местных жителей. Причем там была совершена провокация. В ссылку первыми прислали уголовников по статье 59-3. Их поселили, к ним отнеслись с доверием, потом они украли что могли и убежали. Поэтому когда пришел второй этап уже с политическими, то их встретили возгласом: "Знаем мы вас!" (смеется). Но тем не менее они поселились, а нас уже встретили вполне нормально. Потом уже одна моя приятельница слышала, как одна женщина кричала другим: "Бабоньки, вы энтих не бойтесь. Это не воры, это хорошие люди, китриционеры".
известия: Вернувшись в Москву, вы заканчивали Литинститут уже в эпоху шестидесятничества, были другие настроения, другая эстетика. Вам удалось влиться в эту среду?
Коржавин: Я считаю Аксенова очень талантливым, Гладилина, и даже у Евтушенко есть хорошие стихи, которые не политические совсем, но с этим поколением я был не очень близок. Моими друзьями были Слуцкий, Самойлов, Наровчатов. Но для серьезной поэзии эпоха начиналась очень трудно. Если бы у меня были деньги и силы, я бы издал антологию "поэты военного поколения".
известия: То есть вы себя не относите к шестидесятникам. Ведь ваш сборник вышел в начале 60-х.
Коржавин: Нет, да и Булат не шестидесятник. Это поколение начиналось еще до войны.
известия: Когда вам стало ясно, что оттепель кончилась, что жить в этой стране больше нельзя - нужно уезжать?
Коржавин: После того как на письмо Солженицына отреагировали так, как отреагировали, я понял, что власть не контактна и делать больше нечего. Я уехал в состоянии пессимизма, а не оттого, что меня не печатали. Я подписывал письма, которые считал верными, но меня не увлекала диссидентская деятельность. Я не мог все время думать о том, что сказал Брежнев, и на это реагировать. Я уехал, потому что перестало хватать воздуха. Я больше не мог слышать голос советского диктора в репродукторе.