"Никакого Дядю Федора я в голове не держал"
известия: Литературный успех что-то изменил в вашей жизни?
Олег Зайончковский: Я бросил свою прежнюю работу...
известия: А чем вы занимались?
Зайончковский: В книжке написано, что я был слесарем-испытателем ракетных двигателей. Я действительно занимался этим в молодости, но последние лет пятнадцать я ремонтировал бытовую технику - стиральные машины, пылесосы и всякое такое. Это был ручной труд, не интеллектуальный, хотя и по-своему интересный. Но в какой-то момент я почувствовал, что совмещать это невозможно.
известия: Чувствуете некую ответственность перед читателем?
Зайончковский: Книги "Сергеев и городок" и "Петрович" я сдал одновременно в издательство ОГИ. Третья книжка - сборник повестей, выйдет она между "Петровичем" и четвертой книгой, которую я пишу сейчас. Вот в отношении этой третьей книжки у меня есть сомнения - как примут ее критика и читатели.
известия: Да вы обласканы критикой.
Зайончковский: Пока еще не все опомнились, что надо ставить товарища на место. У меня писательский возраст пока юниорский. Если меня действительно начнут воспринимать всерьез, на меня появится гораздо больше отрицательной критики.
известия: Мальчика в вашей книге зовут Петрович в отличие от взрослых, которые названы просто по имени. Многие усмотрели здесь тот же прием, что и в истории Эдуарда Успенского о Дяде Федоре. Держали его в голове?
Зайончковский: Это имя пришло абсолютно интуитивно. Когда что-то начинаешь делать, то главное - выбрать верную интонацию, задать тон. Мне показалось, что это имя как раз задает тон. Никакого Дядю Федора я в голове не держал. В книге вообще много традиционного и общекультурного, поэтому избежать каких-то сближений и совпадений невозможно. Я не старался оригинальничать, но при этом ничему не подражал и не ориентировался на какие-то образцы.
известия: Действие романа происходит в советское время - 60-70-е годы. Что вы думаете о ностальгических интонациях в литературе?
Зайончковский: Прошел тот необходимый временной отрезок, чтобы это прошлое стало возможным мифологизировать. Живы люди, которые в это время выросли, мы его помним, только уже теперь помним по-другому. Тем более что оно ушло, во всяком случае, эстетически, отрезано переворотом. Это способствует его мифологизации. Всегда люди вспоминали с ностальгической нотой даже об ужасных событиях, скажем о войне.
известия: Да, но со Второй мировой понятно. После войны начался новый виток репрессий, и те, кто сражался, воспринимали фронт как место, где были правильные человеческие отношения.
Зайончковский: Это несколько стереотипное суждение. Я думаю, там было сложнее. Так вспоминают ведь и об Афганской войне, хотя это, возможно, не стало общенациональным явлением для нас. Сейчас в силе поколение, чья молодость прошла в те годы, человеку свойственно вспоминать о годах своей юности с ностальгией. Кроме того, это были не только годы сплошного мрака и беспросвета, в них была романтика. Тогда было легко жить в мире, понимать его: вот здесь мы, а здесь враг. Жизнь была тяжелой, во многих отношениях ужасной, но внутренне чувствовать себя человеком было легче. Сейчас не всегда даже можно для себя сформулировать - что хорошо и что плохо.
известия: Вы как-то сказали, что сегодняшняя литературная ситуация напоминает котельную, которая отапливает саму себя. Что имели в виду?
Зайончковский: Наша литературная жизнь, если в нее окунуться, - довольно бурно протекает, но не имеет сильного эстетического влияния. Сейчас культурное пространство формирует кино. Может быть, это от того, что нет шедевров, которые могли бы захватить умы, а может, эпоха не такая и литература локализовалась по объективным причинам. При этом кипение довольно бурное, пар бежит, но по кругу. И когда оказываешься внутри, то полное ощущение бьющей ключом жизни. Выходишь на улицу - и нет ее.