Коршуновас построил Гришковца
"Город", строго говоря, не совсем спектакль Коршуноваса. Его начинал ставить исполнитель главной роли Саулюс Миколайтис, а Коршуновас лишь доставил. Но так ли это важно? В свое время Марк Розовский поставил в БДТ спектакль по Толстому, Товстоногов приложил к нему руку - получилась легендарная "История лошади". Игорь Коняев начинал ставить спектакль по Петрушевской, Лев Додин доставил - получился гениальный "Московский хор". Коршуновас, нравится он вам или нет, - режиссер мощный и уж коли взялся за пьесу, все, взявшиеся за нее прежде, могут отдохнуть. Так что спектакль этот все равно воспринимался как работа мастера - с соответствующими надеждами и неизбежным вопросом: кто кого сборет - Гришковец Коршуноваса или Коршуновас Гришковца.
Ведь ясно, что художники эти совершенно друг другу перпендикулярны.
Гришковец внимательно приглядывается к миру и прислушивается к себе (что-то во мне червоточинка какая-то завелась), но в целом находится и с собой, и с миром в гармонии. Проще говоря: он и все вокруг себя, и уж тем более самого себя очень даже любит. Все описываемые им внутренние и внешние конфликты - как мелкая рябь на поверхности тихого озера, как легкая перебранка в благополучной семье. У Коршуноваса конфликт с миром и самим собой - исходное условие любого спектакля. Неистовая суицидалка Сара Кейн - вот действительно его автор.
Гришковец любит жизнь в ее мелких каждодневных проявлениях, он умеет любоваться ими и их ценить. Коршуновас - мастер резких обобщений. Напичканную многочисленными предметами типовую квартиру, в которой происходит действие "Города", он превратил в голую автобусную остановку. Вокруг нее то и дело проносятся на бешеной скорости машины. Враждебный шум улицы вторгается в частную жизнь. Предметов быта тут нет вообще, и герои ютятся на этой остановке, как на холодном, открытом всем ветрам юру. При чем тут, спрашивается, Гришковец?
При ближайшем рассмотрении выясняется, что действительно ни при чем.
Казавшийся поначалу плодотворным конфликт двух не эстетических даже, но мировоззренческих систем приводит к нулевому результату. Коршуновас обнаруживает свою беспомощность перед пьесой, пьеса - свою беспомощность перед сценой, ибо автор ее (в высшей степени одаренный человек) никаким драматургом все же не является. Его тексты - как бы они ни назывались: пьеса, роман, повесть - это всегда очень лирическое высказывание. Они безнадежно центростремительны. Коршуновасу же как воздух нужны в пьесе центробежные силы, нужны трагические случайности и драматические закономерности, коллизии (настоящие) и конфликты (нешуточные). И вот он пытается тщетно найти их у Гришковца, не понимая, что ищет в темной комнате никогда не заходившую в нее черную кошку. Не найдя, он эту кошку домысливает.
В "Городе" переживающий кризис среднего возраста герой, попытавшись растолковать жене, другу и папе, что на душе у него кюхельбекерно, ловит частника и едет куда-то... И частник - такая же, в сущности, часть городского пейзажа, как жена, папа, друг... У Коршуноваса частник ни к селу, ни к "Городу" главного героя убивает. И этот постановочный ход висит в спектакле как оторванная снарядом рука. Ибо Гришковцу в корне чужды все неординарные ситуации. Он вдохновенный и фантастически наблюдательный певец обыденности. Не удивительного и экстраординарного, а привычного и знакомого.
Без легко узнаваемых таксистов, застолий, ремонтов, мелких хозяйственных забот экзистенциальные поиски его лирических героев гроша ломаного не стоят. Убери эти узнаваемые подробности, и текст сразу же покажется плоским, банальным, неинтересным. Коршуновас их убирает. Он обыденность в упор не видит, ценить ее уж тем паче не умеет. Он экстремал. Смысл жизни, ее вкус и запах раскрываются для него лишь в крайностях. Нет их - и жизни нет. Вот и в спектакле его тоже жизни нет. Решение есть, а жизни как не бывало. Между этим "Городом" и этой режиссурой - очевидная грань. Ее же не перейдеши.