Вне джаза - только девушка
Уж сколько раз твердили миру, что с античной трагедией сценические шутки плохи - неподатлива, коварна, полна непереводимой на сценический язык игры смыслов. Однако ее мужественно продолжают ставить.
У спектакля Константина Богомолова есть очень внятное решение, что уже радует. Чаще всего приходится смотреть спектакли безо всякого решения, как, впрочем, и безо всякой задачи. Внятное решение, впрочем, может быть и неправильным. У Богомолова оно, как кажется, правильно лишь отчасти.
Действие трагедии Еврипида перенесено в Америку времен то ли рэгтайма, то ли джаза. В общем, в 20-30-е годы ХХ века. Где-то неподалеку явно орудует Аль Капоне и отчаянно бьют чечетку. Это вообще-то было заводное время, и посвященные ему произведения искусства (см. Cotton Club Копполы, читай "Рэгтайм" Доктороу) тоже, как правило, энергичны, ритмичны, витальны. Спектакль Богомолова, напротив, очень сдержан, чтобы не сказать вял. Артисты играют посреди фойе (оно же буфет), где всех декораций - столик с белой скатертью. Разговаривают без пафоса, стараясь превратить чеканные стихи, отлично переведенные Иннокентием Анненским, в прозу. Интонации, с которыми они произносят еврипидовские строки, вполне позволяют назвать эту прозу презренной.
Как ни парадоксально, Еврипиду подобный антураж идет куда больше, чем многочисленные попытки камлания и сценического ора, на которые так падки современные интерпретаторы античных пьес. У них герои то и дело бьются в падучей, являя нам дионисийское буйство страстей, которое ни Еврипиду, ни его предшественникам совсем не к лицу. Античные трагедии, вопреки распространенному заблуждению, выстроены очень рационалистично, почти как судебное заседание, на котором противоборствующие стороны отстаивают свои позиции. Тут не кричать надо, а готовить контраргументы. Богомолов, судя по всему, ясно понимает это. И идет дальше. Мифологические персонажи препираются у него не как в суде, а как на стрелках-разборках, где гангстеры в костюмчиках говорят вполголоса, но лезут в карман не только за словом. Этот ход, как ни странно, тоже оправдан. Недаром Еврипид подвергался непрерывным нападкам со стороны тогдашних охранителей вроде Аристофана. Уж очень вольно обходился он с мифологическим наследием, и очень непригляден мир, который он убедительно рисует. Для героев Софокла и Эсхила главным было - жить достойно. Для героев Еврипида главное - выжить. А также хапнуть - деньги, славу, богатую невесту. Это борьба всех против всех. Борьба без правил. В ней побеждает хитрейший. Персонажи "Ифигении в Авлиде" и впрямь походят на представителей гангстерской тусовки. Все, включая светлокудрого Ахилла. И тут Богомолов опять прав.
Но одного в его спектакле все же понять нельзя. Дело в том, что именно в этой пьесе, в отличие от многих других пьес Еврипида, все же есть одна подлинно трагическая героиня. Это, собственно, сама Ифигения. Та самая, которую папа (Агамемнон), дядя (Менелай), да и все ахейское войско готовы принести в жертву, чтобы поскорее отплыть к вожделенным берегам Трои. Она, не пытающая избегнуть гибели, но добровольно принимающая смерть, - это последняя надежда Еврипида в безнравственном и обезбоженном мире. И откуда взялась такая героиня в легкомысленном мире рэгтайма, совершенно неясно. До тех пор, пока эта самая Ифигения (Марина Рыщенкова) не начинает читать свой финальный монолог, спектакль Богомолова выглядит пусть несколько анемичным, но все же логичным. Ближе к финалу логика рушится. Проще всего упрекнуть в этом режиссера. Куда сложнее и горше понять, что сыграть такую - не просто страдающую, но величественную(!) - героиню на современной сцене почти невозможно: и в ритмах джаза, и в ритмах рока, и на котурнах, и в кроссовках она все равно будет выглядеть и звучать неуместно. Как звучал и смотрелся бы орган посреди современной эстрады.