"Мне очень не нравится быть последним из могикан"
"У меня были наполеоновские планы помирить Синявского и Максимова"
известия: Слава обрушилась на вас после публикации в катаевской "Юности" "Хроники времен Виктора Подгурского". Вам было всего 20 лет. "Крыша" от популярности у вас тогда не поехала?
Гладилин: Как ни странно, нет. Сегодня мне жалко, что я как следует не воспользовался этой популярностью. Мне тогда все говорили, что первую книгу, дескать, каждый дурак может написать, а вот попробуй сочинить следующую. Как раз она у меня никак не шла. И вместе того чтобы наслаждаться обществом девушек, я не спал ночи, работал над второй книгой. Это была "Бригантина поднимает паруса", оказавшаяся не столь удачной. Но именно она имела наибольший официальный успех - печаталась во всех молодежных газетах, начиная с "Комсомольской правды".
известия: В эмиграции такого успеха уже не было?
Гладилин: Ни у кого из русских писателей не было успеха, сравнимого с тем, который они имели в России. И если кто-то утверждает, что очень популярен на Западе, то это чистое вранье.
известия: Академик Андрей Сахаров не хотел, чтобы вы уезжали в Париж. Почему же вы все-таки предпочли эмиграцию? Вы ведь никогда не были воинствующим диссидентом?
Гладилин: Нет, воинствующим не был. Живя в Советском Союзе, я в политику не лез, в партии не состоял. Другое дело, что я имел честь быть другом Сахарова. Мне Елена Георгиевна Боннэр запрещала подписывать всякие письма. "Толя, - говорила она, - не лезь в политику, это не твое дело. Твое дело - писать книги". И тайком от нее я подписал только письмо в защиту Сергея Ковалева. Сахарову не хотелось, чтобы я уезжал в эмиграцию, но раз я это решил, он мне сказал: "Поезжайте, Толя, тогда в Париж. Мне не нравится, как Володя Максимов делает "Континент" - слишком резко. А вам удастся это смягчить". Поэтому я и поехал во Францию.
известия: И вам удалось выполнить наказ Андрея Дмитриевича?
Гладилин: Нет. У меня были вообще наполеоновские планы - помирить Андрея Синявского и Володю Максимова. В эмиграции, с одной стороны, все были вместе, а с другой - проявились острые углы каждой личности. С Максимовым у нас произошло разделение сфер влияния. У меня было радио - парижский филиал "Свободы", а у Максимова - "Континент".
известия: Вашим коллегой и другом на "Свободе" был Виктор Некрасов. Как чувствовал себя герой Сталинграда в Париже?
Гладилин: Очень хорошо. Он вообще был очень легкий человек. И в моей книге "Меня убил скотина Пелл", посвященной эмиграции, у меня очень подробно выписан Вика Некрасов. Ему было уже довольно много лет, он продолжал работать на радио. И когда его спрашивали: "Как ты выкручиваешься?", он отвечал: "Пока в Париже сидит Толя Гладилин, моя семья всегда будет иметь кусок хлеба".
"В эмиграции было правило - первым к товарищу из Союза не подходить"
известия: Булат Окуджава посвятил вам стихотворение: "Что этот мир без нас, всех вместе взятых? Он весь расположился у крыльца, а хроника времен 50-х не кончилась, и нету ей конца"...
Гладилин: Булат всегда афишировал нашу дружбу и звонил Максимову, Некрасову и мне прямо с вокзала.
известия: Кто еще приезжал в ваше парижское подполье?
Гладилин: Первым ко мне в 2 часа ночи приехал Андрей Вознесенский. Я тогда прекрасно понимал, что у людей, которые со мной встречаются, могут быть неприятности - не пустят больше за границу, задержат публикацию книги... В эмиграции было правило - никогда первым к товарищу из Советского Союза не подходить! Помню, как на гастроли в Париж прибыла "Таганка". Мы все, естественно, были на спектакле. Идет Юрий Любимов, а мимо него проходит, словно не замечая, Максимов. И когда первым с объятиями бросается Юрий Петрович, стало ясно - он не боится.
известия: Сегодня в Париже почти никого не осталось из старой гвардии - ушли Некрасов, Галич, Синявский, Максимов...
Гладилин: Из писателей той эмиграции я, наверное, остался один. И мне очень не нравится быть последним из российских могикан.
известия: Пару лет назад из Америки в Биарриц перебрался ваш лучший друг Василий Аксенов, с которым вы вместе пришли в литературу.
Гладилин: Действительно, жить мне стало веселее, и в Париже мы с ним обязательно пересекаемся, правда, до Биаррица я никак не доберусь. Конечно, мы с ним говорим о литературе, о писателях, о литературных интригах, но все больше и больше - о здоровье.
известия: Наша эмиграция в Соединенных Штатах, наверное, богаче талантами? Вспомним, хотя бы Бродского или Довлатова, которого вы хорошо знали. "Аксенов и Гладилин были кумирами нашей юности, - писал Довлатов. - Их герои были нашими сверстниками. Я сам был немного Виктором Подгурским..."
Гладилин: Она неизмеримо богаче уже потому, что в Америку приехало гораздо больше народу. И если Бродского в России знали до его отъезда, то талант Довлатова раскрылся только в Америке. Но условия жизни там были тяжелее, чем во Франции. Когда однажды "Свобода" меня послала в свои вашингтонское и нью-йоркское бюро проверить работу с местными авторами, пронесся слух, что приехал Гладилин набирать людей в штат. Телефон у меня в гостинице разрывался с 7 утра. И Сережа Довлатов мне сказал: "Положение русских литераторов в Америке сейчас такое, что если бы сказали, мол, тот, кто убьет Гладилина, займет его место, я бы за вашу жизнь не дал ни цента".
известия: У вас не было искушения вернуться в Россию в перестроечные годы? Или жить на два дома?
Гладилин: Я вернулся в Россию 20 октября 1991 года и очень благодарен "Известиям" и тогдашнему главному редактору Игорю Голембиовскому за то, что меня очень хорошо встретили. В день приезда в "Известиях" была напечатана рецензия на книгу "Меня убил скотина Пелл" с моей фотографией на первой полосе. Я пробыл месяц в состоянии блаженства - бесконечные интервью, съемки для телевидения. После этого я долго не приезжал в Москву - не хотелось портить впечатления. Последнее время я приезжаю в Москву два раза в год. Это связано с выходом в свет "Тени всадника", которая повлекла за собой переиздание других книг.
"Франция - страна победившего социализма"
известия: В чем особенности французского характера? Есть ли у них какая-то своя национальная идея?
Гладилин: Главная черта французов - это какое-то, в хорошем смысле этого слова, "животное" жизнелюбие. Русские все думают о том, что будет с Россией через 10, 100, 200 лет. Француза же больше всего волнует, когда он выпьет бутылку хорошего вина, поест свою гусиную печенку и переспит с Мими. Похоже, что меня больше, чем французов, беспокоит, что будет с их страной через 10 лет - у меня здесь живут внуки.
известия: Вы автор книги "Большой беговой день" и частый гость парижских ипподромов. Бега - это разорительная страсть или, напротив, они помогают иногда латать дыры в бюджете?
Гладилин: Я, который занимался бегами почти профессионально, могу сказать, что это разорительное удовольствие. Я думаю, что на московском ипподроме надо прикрепить табличку на колонну с надписью: "Эта колонна была построена на деньги, оставленные здесь Анатолием Гладилиным".
известия: Наверное, хорошо быть русским писателем, жить в Париже и, имея французское гражданство, получать французскую пенсию?
Гладилин: Получить французскую пенсию не так просто. Я ее заработал. Как бы я ни ругал начальство "Свободы", радио мне дало хорошую пенсию. У нее оказалась пенсионная система, о которой я не имел никакого понятия. Да и в целом Франция, конечно, - страна победившего социализма со всеми его плюсами и минусами.
известия: Не собираетесь ли вы приступить к мемуарам?
Гладилин: Московское издательство "Вагриус" уже который год требует от меня мемуаров. Но я до сих пор не могу раскачаться. Меня, наверное, останавливает аксеновская теория: когда писатель садится за мемуары, это означает его полный конец, последний гвоздь в его гроб.