Не в свои вани
"Иванова" нечасто ставят за рубежом и, в общем, правильно делают. Со смертельно уставшим от жизни протагонистом все более или менее ясно (мало что ли в мировой литературе изъеденных рефлексией персонажей), но убедительно воссоздать безжалостно заевшую героя "среду" - это уже задача. Ведь, несмотря на очевидную водевильную закваску изумительно выписанных автором зюзюшек и боркиных, их национальный колорит все равно будет лезть из всех щелей и доставит постановщику-иностранцу немало хлопот. Постановщику-японцу - тем паче. Судзуки решил эту проблему легко и просто.
"Не понимаю, зачем надо было жениться на еврейке, когда вокруг так много русских?" - спрашивает один чеховский герой другого. В любом японском спектакле эта фраза прозвучала бы смешно. У Судзуки на нее не обращаешь внимания, ибо тут нет не только русских, евреев или японцев. Тут вообще нет людей. Все герои Чехова за исключением самого Иванова и его жены Сарры превращены отважным интерпретатором европейской классики в потешных (причем очень потешных) героев кукольного театра. Даром что играют этих кукол живые артисты. Посаженные в корзины с оторванным дном, быстро-быстро перебирающие торчащими из корзин босыми ногами, снабженные гротескным гримом с длинными гуммозными носами, они лишены не только национальной принадлежности, но и вообще какого бы то ни было человеческого измерения. Это какие-то недотыкомки, обретшие вдруг материальный облик. Европеец сказал бы, что в них есть что-то инфернальное. Что говорит и чувствует, глядя на этих шмыгающих туда-сюда созданий, японец, я не очень понимаю. Надеюсь, они кажутся ему смешными.
Сам герой при этом предельно осовременен: молодой клерк из Страны восходящего солнца, уткнувшийся в монитор своего компьютера, почти не встающий с офисного кресла, утративший навык общения с людьми, в том числе и с собственной женой, к которой ни разу так и не приблизится. В аннотации к спектаклю (милые японские девушки настойчиво вручали ее при входе в театр всем желающим и нежелающим) Судзуки пояснил, что эти герои из корзин суть видения главного героя. Порождения его сознания. Этого Иванова не среда заела. Его, если быть совсем точным, заело отсутствие среды. Что там Зюзюшка или Боркин! Даже влюбленная в героя Сашенька тоже посажена Судзуки в корзину. Тоже лишь фантом из интернета, поющий попсовую песенку про "жить без тебя не могу". Масскультовое порождение виртуального мира. Замечательно, что текст пьесы, хоть и изрядно сокращенный, не претерпел при этом никаких существенных изменений. Мелкие бесы из корзинок изъясняются на сочном русском языке со всеми "околеванцами", что лишь усиливает комический эффект.
Юмор и ирония никогда не были главными красками в театральной палитре Судзуки. Тут, однако, он явно пытался быть ироничным. И следует признать, что отсутствие человеческой «среды», с которым столкнулся современный человек, точно им угадано и остроумно воплощено на сцене, но сути чеховской пьесы сия коллизия даже не параллельна. Она ей перпендикулярна. Ибо то, что зовется пошлостью жизни (а ведь в чеховской поэтике это понятие - одно из основополагающих), не отменяет человеческого измерения, а, напротив, предполагает его. Пошлость не противопоставлена жизни (ей как раз противопоставлены идеалы), она вплетена в нее. Ее не вынуть из жизни, как муку не вынуть из хлеба. И потому всякая борьба с пошлостью - это борьба с самой жизнью. Вот трагедия Иванова. Вот трагедия всех страдающих идеалистов рубежа прошедших веков. Столкновение с обыденным миром для них - это столкновение с людьми. С «человеческим, слишком человеческим». Для Иванова из спектакля Судзуки это - столкновение с пустотой. Оно, пожалуй, пострашнее будет, но к Чехову оно все же отношения не имеет. Ведь пошлость - это совсем не пустота. Это как раз полнота жизни. То есть то, чего умным и стильным спектаклям знаменитого японца всегда отчаянно не хватает.