Смутные объекты терзания
Режиссеры бывают стихийно талантливыми (по выражению Фаины Раневской, талант порой садится на таких, как бородавка), а бывают умными и расчетливыми. Люк Бонди - умный режиссер. Подручными театральными средствами он владеет, как пианист-виртуоз клавишами рояля - по каждой ударит вовремя, ни одну не нажмет случайно. Смотришь и испытываешь чувство глубокого удовлетворения. Как же все грамотно и стройно. Ничего не болтается без дела. Все концы сходятся с концами. Все выдает человека с тонким вкусом. Особенно стильная сценография его постоянного соратника Рихарда Педуцци - холодная дизайнерская кухня с серыми кафельными стенами, слегка "утепленная" рассыпанными на коврике спелыми красно-желтыми яблоками. О патриархальной морали вековой давности тут и речь идти не может. Тут развернется сексуальная драма совсем другой эпохи.
Пьесу Стриндберга Бонди переосмыслил в эдаком бунюэлевском духе. Оба они - и Стриндберг, и Бунюэль - были конечно же женофобами. Типичными male chauvinist pigs. Но у Стриндберга куда больше нервов и боли. Да и сама пьеса написана им скорее с сочувствием к утонченной фрекен, давшей на время волю своим потаенным сексуальным желаниям и тут же оказавшейся пленницей плебейского мира, воплощенного в слуге Жане. У Бонди фрейдистская подоплека пьесы тронута постфрейдистской, а заодно и постмодернистской иронией.
Опера современного бельгийского композитора Филиппа Боесманса решена им без оперного размаха, но с лукавыми оперными реминисценциями. Его Жюли (Малена Эрнман) - высокая плотно сбитая блондинка, исправно посещающая солярий. Брунгильда с мощным телом и тем еще нравом. Но на нее надето ярко-красное платье. Она не только мужеподобна, но и не на шутку чувственна. Вот она забирается на стол, словно собираясь сплясать на нем зажигательную тарантеллу, и не хватает только алой розы в волосах, чтобы эта Брунгильда окончательно напомнила нам Кармен.
Если не считать этих реминисценций, "Жюли" в постановке Бонди вообще не выглядит оперой. Артисты столь естественны в каждом своем движении и в каждой интонации, что минут через пятнадцать вообще забываешь, что они поют. Тут даже увертюра выглядит не самостоятельным музыкальным отрывком, а скорее звуковым сопровождением театральной экспозиции. Служанка Кристина (Хендрике Ван Керкхове) беззаботно напевает что-то на сцене, но мерные глухие удары, которые извлекает из оркестра Казуси Оно, с самого начала нагнетают обстановку. Тревожное освещение придает происходящему легкий инфернальный оттенок. Выбегающая вдруг из-за кулис собака инфернальность усугубляет. Это конечно же не просто пес. Это ворвалось в дом темное звериное начало, целиком и полностью воплощенное поначалу в самой мужеподобной фрекен. Прежде чем перерезать себе горло, эта брунгильдистая Жюли долго бреется, а объектом ее вполне очевидных желаний является не только лакей, но помолвленная с лакеем служанка Кристина. В скромном черном платье, на голову ниже своей госпожи, она кажется поначалу образцом благородства и смирения. В сцене соблазнения Жана она безмолвно сидит в глубине сцены, не смея пошевелиться. Госпожа и лакей удаляются в спальню, за кулисы, а на опустевшей сцене начинает вдруг прыгать напряжение в сети. Минутная темнота, порыв ветра, какое-то предгрозовое ощущение... И никакой грозы. Только смутное беспокойство. Только тревога.
Бонди ставит спектакль не о падении изящной барышни (куда такой падать?), а о совращении неискушенных. О том, как в простых, но благопристойных людях не знающая удержу lady in red распаляет пожар низменных страстей. Этот андрогин, дай ему (ей) волю, кажется, стал бы, по известному выражению, мужем всех жен и женой всех мужей. И вот уже не только Жан теряет всякий человеческий облик, но и Кристина выходит на сцену в красном платье а ля госпожа. В финале, уже после того как фрекен с перерезанным горлом упадет ничком на темную авансцену, из оркестра опять послышатся глухие мерные удары. Тут во всех заворочалось темное, звериное начало. И никакая сила в лишенном нравственных опор, холодном, равнодушном постфрейдистском мире этому началу уже не противостоит. Разве что утешительная (но совсем не спасительная) ирония современного художника.