Репу парят - щепки летят
Польский Центр театрального мастерства "Гардзенице" принадлежит к тому направлению в современном искусстве, которое (с большими оговорками, конечно) можно назвать "руссоистским". Его создатель и вдохновитель Влодзимеж Станевский был явно увлечен идеей превратить своих артистов из испорченных и избалованных детей цивилизации в тянущихся к естественности и простоте детей природы. Вышедший из "шинели" Ежи Гротовского, Станевский давно, еще в 70-е порвал со своим учителем, уехал в глушь под Люблин и в разрушенной немцами усадьбе создал эдакую театральную коммуну с некоторыми элементами сектантства. Во всяком случае желание отгородиться от порочного мира сыграло немалую роль в его сценических поисках.
Как и многих театральных сектантов ХХ века, Станевского и его коллег живо интересовала разнообразная архаика. И вообще все аутентичное, фольклорное, посконное, домотканое. То есть то, без чего культуру ХХ века представить уже невозможно. В некоторых случаях (и даже очень часто) упорные поиски первозданности сами становятся предметом спекуляции, в случае с "Гардзенице" они стали источником вдохновения. Помню, как впервые увидела этот театр лет двенадцать тому назад на фестивале в Торуни. Артисты Станевского играли один из самых известных своих опусов "Житие протопопа Аввакума", и не только они сами, но даже пространство вокруг них было заряжено какой-то фантастической энергией. Спектакль представлял собой не продуцирование смысла, пусть даже смысла сугубо театрального, а некий энергетический (точнее, экстатический) шквал. Он долетал до зрителей, сметая по пути все барьеры - языковые, идеологические, психологические, и ты волей-неволей вступал с артистами в резонанс. В их сценических радениях и в самом деле было что-то доцивилизационное, магнетическое, притягательное, аппелирующее не к доличностному (а, может, и надличному) началу в человеке.
Несколько лет тому назад в "Гардзенице" увлеклись античностью и стали перемежать лабораторные театральные опыты сугубо научными штудиями. Теперь Станевский очень много знает не только о древнегреческой драме, но и о вазописи, о принципах древнегреческого стихосложения, о технике жестов. Все эти знания он как раз и постарался уместить в спектакль, который поставлен по "Электре" Еврипида, но ни к Еврипиду, ни к его пьесе не имеет ни малейшего отношения. Если попытаться определить сюжет этого представления, то придется сказать так: это спектакль об античности. О том, что артисты "Гардзенице" успели узнать о ней и вот теперь спешат поделиться с дорогими зрителями. Сюжет трагедии распадается на отдельные сценки, которые не более чем иллюстративный материал для красочных рассказов о значении той или иной позы на греческой вазе, о нотах, которыми записывалась музыка к спектаклям, о мифе, который лежит в основе пьесы, об Еврипиде, который... И т.д. и т.п. Хор в древнегреческом спектакле был неким нравственным камертоном, так или иначе оценивающим действия героев. В спектакле Станевского он превратился в коллективного лектора, рассказывающего и показывающего зрителям кучу любопытнейших вещей. Этот рассказ куда как увлекателен, но помимо того, что этот сценический ликбез безнадежно убивает смысл еврипидовской пьесы (пьесы, надо сказать, очень непростой, состоящей в прихотливых отношениях с мифологической традицией), он разрушителен и для самой эстетики театра. Прежде прорваться к первоосновам жизни и искусства в "Гардзенице" пытались на эмоциональном уровне, выключив рацио и включив память тела. Вступив с прямой контакт с потоком жизни. Теперь этот прорыв пытаются совершить, переведя сложный сюжет на язык театрального примитива. Но эта попытка разъять великий текст совершенно рациональным путем оказалась сродни попытке поверить гармонию не алгеброй даже, а арифметикой: вот вам Еврипид, он прост, как "дважды два - четыре". Как урок в школе. Как тетрадка в клеточку. Как пареная репа. Вот-вот. Совсем как репа: готовить легко, но удовольствия от еды - никакого.