Чисто, но не конкретно
Болгарин Александр Морфов просочился в театральную жизнь России как-то незаметно, но занял в ней место прочное. Его "Король Убю" с Александром Калягиным в театре Et cetera фактически вернул зрителям знаменитого артиста во всем блеске его комедийного дарования. Его "Буря" - бесшабашный и безбашенный бурлеск, выпущенный в петербургском Театре им. Комиссаржевской - стала настоящим хитом. Теперь, когда Морфов поставил на той же питерской сцене столь же успешного "Дон Жуана", в северной столице стали поговаривать, что болгарский варяг может стать в скором времени главрежем "Комиссаржевки". Как бы там ни было (а слухам, честно говоря, хочется верить), в когорту питерских режиссеров Морфов вошел уже прочно, и успех его в северной столице интересно понять.
Что у Морфова, удивительного выдумщика и мастера смачного сценического гэга, безусловно, есть - так это удивительный театральный напор. Эдакий театральный эликсир молодости. Вот и в "Дон Жуане" напридумана целая куча шуток, остроумных сценических приспособлений и выразительных сцен. Каждую из них можно описывать долго и с удовольствием. Например, пробуждение Дон Жуана после вчерашнего, где он, красавец, ловелас, неутомимый труженик любовной нивы, предстает перед нами хриплым чудищем, отвратительной развалиной, которую слуги во главе со Сганарелем (Владимир Богданов) собирают буквально по частям. В этом Дон Жуане (очень техничный и умный артист Александр Баргман) и впрямь есть поначалу что-то инфернальное. Но вот под влиянием алкоголя, женских лиц - как же их много вокруг! в одном зрительном зале не счесть - он преображается, обретает молодость, красоту, вдохновение. Или самый финал, где десница господня явлена не в виде каменной руки командора, но как сноп света, падающий сверху на сцену. К этому свету Дон Жуан тянет руку, и неясно - гибель это для него или, напротив, спасение. А как здорово, как талантливо придумана сцена у гробницы Командора. Тут оказывается не одна скульптура, а целая скульптурная группа. И у каждого внутри механизм. Заденешь случайно рукой - каменный мальчик начнет кормить голубя или девушка присядет. Отчего бы и статуе оскорбленного мужа не кивнуть в какой-то момент головой.
Великому, но депрессивному, а нынче и анемичному даже городу на Неве, из которого чем дальше, тем больше уходит витальный дух, солнечная энергия болгарского режиссера пришлась так же кстати, как дождь в засуху или ветер в жару. Этой энергии оказалось необходимо и достаточно, чтобы сделать успешный спектакль. Вопрос - достаточно ли ее, чтобы сделать спектакль значимый. Ибо, если вы попросите меня описать представление Морфова не по сценам, а в целом, наметить его главные силовые линии, объяснить, какие дополнительные обертоны появились в этом Дон Жуане от встречи с современным контекстом, придется развести руками. Здесь много прекрасных коротких мыслей, но нет ни одной длинной мысли, задающей коротким ясный вектор. Ведь приращение смысла и начинается обычно с ответов на простые, в общем-то, вопросы: где и когда происходит действие спектакля? кто такие все эти доны и доньи? если испанцы далекого века, то почему сегодня они вообще должны быть нам интересны?
Конечно, есть много сценических произведений, по отношению к которым эти вопросы не релевантны. Бессмысленно задавать их, когда смотришь фантазии Боба Уилсона, театральное шаманство Анатолия Васильева, хореографические опусы Саши Вальц. Но спектакль Морфова - не формалистские упражнения, не модерн-данс и не поиски театра за пределами театра. Это представление, в котором есть отчетливый сюжет и прекрасно выписанные Мольером характеры. Иными словами, "Дон Жуан" Морфова существует в параметрах интерпретационного театра, которые ответ на подобные вопросы предполагают. В лучших спектаклях Анатолия Эфроса, Марка Захарова, Юрия Любимова эти вопросы имели ответы. Нынче нет. Нынче развелось немыслимое количество Чацких, Дон Жуанов, Треплевых и Гамлетов, которые живут в абстрактном пространстве (в данном случае какая-то деревянная коробка прекрасного вообще-то художника Александра Орлова), носят абстрактные костюмы (что-то условно испанистое), демонстрируют гэги, годные на все времена, но при этом хотят казаться живыми и современными. В интерпретационном театре утрачено главное - связь с реальной жизнью по ту сторону рампы, а без нее фантазия и энергия, которых Морфову не занимать, работают вхолостую. Он сделал спектакль чисто абстрактно. Чисто конкретно теперь мало у кого выходит.