Владимир МИРЗОЕВ: "Бытовой театр сегодня - это нонсенс"
- Так сложилось, что ваша команда - Маковецкий, Суханов, Владимир Симонов, Юлия Рутберг - продолжает работать в Театре Вахтангова, вы же стали главным режиссером театра, в котором вашей команды нет. Вам не кажется это несколько дискомфортным?
- Нет. Я стараюсь искать новых людей, новые отношения. Театр должен быть открытой проточной системой, иначе не успеешь оглянуться, как будешь сидеть куликом на болоте - и хвалить себя, хвалить... Групповая энергия, которая, собственно, и порождает спектакль, быстро иссякает. Например, в Театр Вахтангова я не могу набрать по своей воле десять молодых артистов. А здесь - могу. И это дает огромное преимущество. Я и для "Сна в летнюю ночь" набрал компанию, для которой витальность, эротизм и легкое дыхание - естественная часть жизни. Некоторые из них, кстати, еще студенты.
Сегодня театр, даже академический, живет все-таки не репертуаром, но спектаклем, отдельным проектом. Театр-дом или, лучше сказать, театр-поместье с крепостными артистами, с барином, который одних любит, другим не благоволит, - это очень архаичная форма, губительная и для актеров, и для режиссеров. У нас ведь сформировалось целое поколение артистов, которые полагают правильным, если на них в театре кричат, стульями бросают. И потом, замкнутая система (видимо, в силу невероятной плотности жизни) очень быстро начинает саму себя пожирать. В общем, как только ты замыкаешься в своей, милой сердцу, эстетике - тут-то все и заканчивается.
- Театр Станиславского для вас обжитой театр. И, кажется, на этой сцене вы ставили одни комедии - "Ревизор", "Женитьбу", "Укрощение строптивой", "Двенадцатую ночь"...
- Я бы уточнил - классические комедии. Были еще современные пьесы - отнюдь не комедийные.
- Но случайность это или закономерность, что из хрестоматийной классики вы выбирали для этих подмостков, как правило, комедийный жанр?
- Ну, это скорее дирекция из списка предложенных мною пьес выбирала обычно комедии. Что естественно.
- Почему естественно?
- Для дирекции? Потому что она отождествляет этот жанр с кассой.
- "Сон в летнюю ночь" всегда казался мне не столько смешным текстом, сколько страшным…
- Конечно. Находясь в пространстве сновидения, мы все время скользим между образами - ужасным и очаровательным, между эротикой и кошмаром. И мы старались в своем спектакле более или менее этот принцип соблюсти. То есть пройти вслед за Шекспиром по зыбким границам смерти.
- Я думаю, страшное во сне состоит не просто в размывании границ, а в том, что там сняты все моральные ограничения и ты - или, точнее, тот, с кем ты себя отождествляешь, - можешь позволить себе то, что в реальной жизни жестко табуировано. Это пространство вседозволенности.
- Согласен, согласен. Но ведь отчасти театр всегда делает шаги в эту сторону. Пытается снять табу. Пространство сцены допускает гораздо больше эксцессов - и эмоциональных, и языковых, и образных, - чем пространство жизни. Может быть, это меня в театре и увлекает больше всего. Бытовой театр сегодня - это некий нонсенс. Он уместен на ТВ, но не на сцене.
- А раньше был уместен?
- Когда не было телевидения и перед рождением кинематографа... Тогда натуралистический театр, которым увлекался ранний МХАТ, был совершенно уместен.
- Кинематограф взял на себя много функций. В том числе и по разрушению табу, и по размыванию всех и всяческих границ. И возможностей у него для этого куда больше, чем в театре. У вас в связи с этим не возникает ощущения, что вы - а значит, и я - занимаетесь сейчас каким-то неактуальным видом искусства?
- При желании можно сказать, что поэзия сегодня неактуальна. Поэты не собирают стадионов. (Хотя такой поэт, как БГ, - собирает.) Но я думаю, что если говорить о личности, а не о толпе, то сейчас поэзия актуальна как никогда. И театр актуален.
- Театр по определению искусство более социальное, чем поэзия. Ему сложно отгородиться от потока жизни за театральной стеной. И у меня есть ощущение, что сейчас наш театр не умеет взаимодействовать с этим потоком. Он растерян перед ним.
- А у меня есть ощущение, что, когда театр пытается бежать за потоком, он как раз и теряет свою роль и начинает подменять газету, телевидение...
- Когда я говорю об актуальности, я имею в виду не примитивную газетную актуальность, а поиск адекватного современной жизни театрального языка.
- Но язык - это же не просто жизнь формы. Это жизнь формы, вынужденная каким-то содержанием. А актуальное искусство отличается, на мой взгляд, невероятной степенью бессодержательности. Мне хотелось бы не актуализации театра, нет. Миссия театра совсем в другом - возможно, быть современным мифотворцем... Театр для меня - это скорее современная форма акмеизма. Это нечто очень личностное, конкретное, но при этом здесь всегда должна быть мера ускользания от реальности в метафизику.
Я довольно долго жил в Канаде, в Торонто, который по интенсивности театральной жизни является третьим городом после Нью-Йорка и Лондона. Там огромное количество театров. В основном это маленькие, маргинальные компании. Они связаны либо с гей-коммьюнити, либо с чем-то в этом роде. Чаще всего это именно тот социальный театр, о котором вы говорили. Я убедился, что для сцены, для языка искусства такое "пролеткультовское" направление бессмысленно. Театр топчется где-то между кабаре и митингом и не может сдвинуться с места. Зато в Канаде чрезвычайно интересный современный танец. Я очень этим увлекся. Мне до сих пор интересно инкорпорировать модерн-данс в драматическое действие. Я и в нынешней премьере попытался это сделать.
- Так мы с вами, собственно, об одном и том же говорим. Современный танец, а вовсе не акционизм и уж тем более не агитпроп - это как раз и есть для меня самая что ни на есть актуальная форма сценического искусства. И, кстати, на Западе современный театр все чаще начинает не просто инкорпорировать современный танец в ткань драматического представления, но и существовать по его законам. Я все чаще встречаю спектакли, лишенные нарратива, с дробной структурой, построенные не на логических, а скорее на ассоциативных связях.
- Вот видите, вы сами подтверждаете мою мысль, что театр - уж не знаю, актуальный или нет, - все больше становится поэзией, а значит, пытается не упрощать, но усложнять художественную мысль. И я этому не перестаю радоваться.