Из Шекспира сделали гамбургер
Сидя в Театре оперетты, где играют очередное детище этого театра, изготовленное совместно с продюсерской командой "Метро Энтертейнмент", вдруг с ужасом понимаешь - все имеющиеся у тебя критерии, весь твой профессиональный инструментарий к увиденному решительно не подходят. Это все равно как ресторанного критика отправить в "Макдоналдс" с тем, чтобы он оценил качество гамбургера. Если это так, я могу с легким сердцем констатировать, что гамбургер изготовлен из вполне качественных продуктов. Музыка Жерара Пресгурвика звучит бодро и весело и даже содержит в себе один хит. Массовка хорошо двигается. Вокалисты неплохо поют. Центральная троица - романтично-кучерявый Ромео (Эдуард Шульжевский), живчик с монголоидной внешностью Бенволио (Сергей Ли) и белокурая бестия Меркуцио (Станислав Беляев) - и вовсе выше всяких похвал. Но гамбургер все же есть гамбургер. Особенно если учесть, что в данном случае для его изготовления пришлось изрядно попортить другое, причем чрезвычайно изысканное блюдо, коим является пьеса Шекспира.
С ней проделаны неожиданные, порой объяснимые, а порой и не очень, вещи. Меркуцио превращен зачем-то из родственника герцога в члена клана Монтекки и одновременно из воплощения ренессансной радости бытия в персонификацию порока. Именно он, циник и, как кажется, развратник, оказывается зачинщиком рокового поединка с Тибальтом. Сам Тибальт (коренастый и экспрессивный Павел Максимов) петушится не просто так - он ревнует собственную сестру к Ромео. Подобная смелость в обращении с Шекспиром в принципе совершенно допустима - в драматическом театре сталкиваешься порой и не с такими вольностями. Но в драматическом театре вольности почти всегда есть следствие некой трактовки (хорошей или плохой - другой вопрос). Мюзиклу Пресгурвика слово "трактовка" идет, как корове панама. Вот слово "адаптация" - другое дело. Силами композитора (он является в данном случае еще и автором сценария) сюжет великой пьесы просто приспособлен к нуждам масскульта. Иногда это сделано истерически смешно.
Чего стоит, например, фигура Смерти, партию которой, как нам обещают, будет в обозримом будущем танцевать Николай Цискаридзе (на премьере танцевал Александр Бабенко). Забавнее этой аллегорической фигуры была на моей памяти только аллегорическая фигура Совести, введенная как-то раз Владимиром Рецептером в его спектакль по "Маленьким трагедиям". Воплощенная на сцене дородной девушкой в лосинах, она все заглядывала Скупому рыцарю в глаза, пытаясь хоть как-то его образумить. Сам же рыцарь совершенно не желал исправляться и отгонял аллегорическую фигуру, как шелудивого пса. Вот и герои мюзикла тоже не знают, куда спрятаться от Смерти. Она преследует героев повсюду - сидит рядом с ними во время венчания, мелькает рядом с брачным ложем, суетливо бегает вокруг во время поединка. В общем, предвещает недоброе. Зачем эта самая Смерть понадобилась Цискаридзе, я лично не очень понимаю. Бродить по сцене бледной тенью с лицом Носферату, время от времени исступленно дрыгая руками, может при желании любой член массовки.
Ромео и Джульетта, с одной стороны, очень ждут встречи друг с другом и поют дуэтом что-то вроде "приди, любовь, приди..." еще до встречи на балу (а встретившись, совершенно не удивляются нахлынувшему на них чувству - ждали, ждали и наконец дождались). С другой, заранее клянут свою судьбу. Более других неутешен Ромео, к которому Смерть пристает особенно настойчиво. Под стать Ромео и Тибальт. Он, как начитанный зритель, заранее знает, что с ним, да, впрочем, и с остальными, все закончится плохо.
В тексте, переписанном для русской публики бойким пером опытного версификатора Наума Олева, встречаются подлинные перлы вроде рассуждений леди Монтекки о причинах меланхолии ее отпрыска ("...мне кажется сынок,/ причина где-то там, у ног") или оправданий бравых членов враждующих кланов после поединка ("...отец и мать/ нас научили убивать"). В соответствии с неписаными канонами масскульта Джульетта требует, чтобы Ромео доказал свою любовь, женившись на ней, а синьор Капулетти поет песенку о сложностях взаимоотношений отца и юной дочери.
Сидишь и думаешь, а может, так и надо. Может, превращение великого произведения в гамбургер и есть непременное условие этого жанра. Ну глупо же, в самом деле, искать в мюзикле глубины и откровения. По зрелом размышлении понимаешь, что все так, да не так. В конце концов, "Вестсайдская история" Леонарда Бернстайна тоже была попыткой адаптации Шекспира. Но там ренессансный сюжет был отчетливо и внятно транспонирован в историю любви, случившуюся в 50-е годы в бедняцком районе Манхэттена, населенном эмигрантами из Латинской Америки. Эти-то конкретные "где" и "когда" и придавали интерпретации Бернстайна терпкий вкус, превращая ее из масскультовой жвачки в произведение искусства. Глубина, может, и уходила, но достоверность происходящего не оставляла сомнений.
В мюзикле "Ромео и Джульетта" на вопрос, где и когда произошли увиденные нами события, как ни ищи, не найдешь ответа. Действие этого спектакля случилось не в конкретном месте в конкретное время, а в неизменном пространстве масскульта, где некие влюбленные из-за некой вражды попали в лапы к некой Смерти. Это не конкретная история про конкретных людей, а профессионально изготовленное общее место. Декорация - что-то условно итальянистое. Наряды - что-то условно эстрадное. Признания в любви - что-то безусловно выспреннее.
Хотите съесть гамбургер - идите в Театр оперетты.