Моцарт обернулся волком
Нет такой вещи, которая не сгодилась бы еврею для фамилии. Нет такой зрелищной формы, которая не сгодилась бы Плателю для спектакля. Как плохой грибник, он собирает в свое лукошко все, что попадается на глаза, - от белых грибов до сыроежек (и уж, конечно, галлюциногенных грибочков - куда же без них). Как повар-волшебник, он умеет приготовить из разномастных и сомнительных порой ингредиентов блюдо, которое окажется и вкусным, и острым, и целебным, и дурманящим. На вопрос: что такое театр? - сей бесстрашный и безбашенный бельгиец, быть может, главное открытие европейского театра последних лет, ответит в зависимости от настроения и творческого порыва: это цирк, это дискотека, это зоопарк, это балет, это манифестация. WOLF - это все сразу. Плюс еще опера (закрывший берлинский фестиваль спектакль является копродукцией нескольких театров из нескольких стран, в числе которых - Opera National de Paris). Главный герой WOLF'a - Моцарт, точнее - его музыка, точнее - то, что пришло Плателю на ум, когда он слушал музыку Моцарта. Поэтому не сомневайтесь: WOLF - это, конечно же, Wolfgang. И не надейтесь, что этим, а также прямым переводом слова (волк) исчерпывается смысл названия. Тут все мерцает смыслами и пестрит образами.
Действие разворачивается на фоне двухъярусной конструкции - типичный пейзаж типичной окраины типичного мегаполиса. Может быть, даже Берлина. Пусть будет Берлин. Тут дверь, ведущая в бар-караоке. Тут экран с каким-то ТВ-гламуром. Рядом вонючий склад. Рядом эмблема "C&A" - опять, небось, распродажи.
Вот выползли на сцену негры, китайцы, мелкие бандиты, гомосексуалисты, глухонемые... Весь разномастный состав мегаполиса. Вот вышла дама с собачкой. Городская сумасшедшая. И пошла чесать языком. На немецком, на французском, на идиш. И вдруг запела, взяв в руки микрофон, какое-то диско. Вот появился неизменный персонаж всех городских задворков - Его Величество Бомж, а за ним на подмостки выбежала целая свора собак. И начала бродить по авансцене, беззастенчиво тыча мордами в первый ряд партера. Вдруг спустилась сверху длинная белая лента, и девочка-гимнастка, взметнувшись на ней под колосники, принялась выделывать такие головокружительные трюки, что даже у собак отвисли челюсти. Вот какой-то местный жиголо выбежал на сцену, переругиваясь с не лезущими за словом в карман представительницами прекрасного пола и, укутанный в огромный полиэтиленовый мешок (видимо, сожительница постаралась), устроил сногсшибательный брейк-данс. А вот девушка-мулатка в одном купальнике в рыжем парике с ушками танцует самозабвенно не пойми что. Беременная, кажется? Ах, нет. В купальнике спрятана м-а-а-аленькая собачонка. Сцена превращается то в какой-то притон, где случился свальный грех, то в балетный класс, где всем заправляет огромный ладный негр в белой пачке. Наверху за узорной решеткой, как в беседке, расположился живой оркестр. И девушки в джинсиках, отделяясь от общей массы, вдруг начинают в сопровождении этого оркестра божественными голосами петь Моцарта.
Боже мой, что это? И "почему я, такой нежный, должен на это смотреть". Да ладно бы - должен. Я могу и хочу на это смотреть. Мне это нравится. Меня не раздражает вся эта чудовищная смесь. Это столпотворение. Этот театральный Вавилон, где восхитительный танец под "Интернационал" (в нем классические па сменяются канканом и прерываются энергичным жестом "накося выкуси!") соседствует с пародией на Пину Бауш, дешевая агитка с сжиганием американского и израильского флагов - с пародией на телерепортаж. Жизнь превращается в эстраду, эстрада становится жизнью, телеобразы оказываются частью городской среды, городская среда - рекламным пространством... Реди-мейды, реди-мейды... Все мы, дети и жертвы урбанистической культуры, погружены - независимо от нашего желания - в эту чудовищную аудиовизуальную смесь. Все мы - строители вавилонских башен. И Алан Платель стал первым певцом нового Вавилона.
Можно сказать и иначе: он первый предложил театральный вариант поп-арта. Как Рой Лихтенштейн стер грань между живописью и рекламным плакатом. Как Энди Уорхолл уравнял в правах Джоконду и банку из-под супа. Он первый из режиссеров с такой последовательностью и художественной убедительностью сделал профанное органичной частью эстетического. Впрочем, по-моему, он сделал и нечто большее. В его спектакле WOLF герои, пока они массовка, и впрямь похожи на волчью стаю, но стоит любому из них отбиться от стаи, как он немедленно становится личностью. У каждого из этих грубоватых детей поп-культуры есть свое сольное высказывание, и в этом высказывании - хоть в брейк-дансе, хоть в эстрадном пении, хоть на ленте под колосниками - каждый из них немножечко Моцарт. Поставив спектакль по мотивам композитора, чья музыка - акме и квинтэссенция классической европейской культуры, и насытив этот спектакль всеми аудиовизуальными клише современной жизни, Платель не просто доказал, что произведением театрального искусства может стать все, на что упадет невзначай взгляд художника. Он, что важнее, облагородил и преобразил эти клише.
Он не проклял новый Вавилон. Он попытался понять и полюбить его. Проще говоря, он попытался сделать нашу с вами жизнь искусством. Кто бы мог подумать, что с нашей жизнью может случиться такое...