Танцующий в простоте
Самым знаменитым учителем танцев отечественной сцены был конечно же Владимир Зельдин. Спектакль, вышедший на сцене Театра Советской армии в самые что ни на есть лохматые советские годы, неизменно собирал аншлаги. Читатель без труда вспомнит, что другой звездной ролью Зельдина стал белозубый раскрасавец пастух, повстречавший в Москве жизнерадостную свинарку. Две эти роли - две стороны одной медали.
Пьесы "золотого века" испанской драмы конечно же не случайно пользовались жуткой популярностью в те самые годы, когда, по словам одного недоучившегося семинариста, жить стало лучше, жить стало веселее. Сколь бы сложны и запутанны ни были перипетии этих пьес, любой конфликт всегда находил в них гармоничное разрешение. Высокое Возрождение, как и советское искусство, конструировало идеал (художественные и онтологические достоинства этого идеала - отдельный вопрос). И так легко было плениться театральным миром свершившихся надежд Ренессанса, так соблазнительно - взять его за образец, придать советской эйфории эдакую испанистую кастаньетную лучезарность. Многие отечественные фильмы не только структурно повторяли пьесы Лопе (эта структура, к слову сказать, сама заимствована у итальянской la commedia erudita), они - что куда важнее - стремились передать их не натужный, а органичный оптимизм. Юрий Еремин, тонкий художник и умный человек, генетическую связь между комедиями плаща и шпаги и кинокомедиями сталинской поры - этими, казалось бы, бесконечно далекими явлениями культуры - уловил верно. Но, уловив ее, он попытался предпринять обратную операцию - превратить пьесу Лопе в некое подобие фильма о свинарке и пастухе, кубанских казаках и прочих беззаботных жителях нашего кинематографического зазеркалья. Эта обратная операция, увы, невозможна. Вино при определенных условиях легко превращается в уксус, но из уксуса вина не сотворишь.
Время действия спектакля - некие послевоенные годы. Место действия - зажиточная деревня, где персонажи машут ногами у забора, как у станка в балетном классе. Для вящей убедительности в постановке даже задействована живая коза, которая покорно стоит на сцене и которой некоторые влюбленные в минуту страсти изливают свои чувства. Герои пьесы говорят не изящными, рифмованными стихами, которые блестящий версификатор Лопе мог, как известно, писать километрами, а презренной во всех отношениях прозой (метафорика поэтической речи, переведенная в прозу, звучит порой диковато: попробуйте пересказать хорошие стихи своими словами и вы поймете, в чем тут дело). Мужчины ездят не на конях, кои им тут вроде бы пристали, а на велосипедах. Носят не камзолы, а номенклатурные пиджаки со шляпами. Когда человек в такой шляпе и таком пиджаке обращается к своему слуге: "Пойди сюда, Хулио", это напоминает знаменитый анекдот о русском мужике, уверявшем собутыльников, что умеет говорить по-испански, и в доказательство приводившем звучную испанскую фразу: "Пошел на х.., Антонио!".
Еще нелепее выглядят в устах этих героев рассуждения о некоем загадочном Фуриозо. Речь, по всей видимости, идет о великой поэме Лудовико Ариосто "Неистовый Роланд" (Orlando Furioso), но каким образом люди в пиджаках и шляпе прознали об этой поэме и почему они рассуждают о Фуриозо, как о своем знакомце с соседней птицефабрики, остается неразрешимой загадкой.
Вторым по значимости спецэффектом спектакля после живой козы является танцующий Гедиминас Таранда. И выбор его на главную роль при кажущемся остроумии этого хода (профессиональный танцовщик играет талантливого дилетанта) на самом деле никуда не годится. Драматический талант и легкое актерское дыхание, безусловно, наличествовавшие у Зельдина, но отсутствующие у Таранды, куда важнее умения выделывать сложные па, которые, к слову сказать, тот же Зельдин тоже был выделывать мастер. В результате большая часть спектакля превращается в дивертисмент, в ходе которого грузный человек с грудой мышц, немалая часть которых сосредоточена в области живота, с большим или меньшим успехом танцует самые разнообразные танцы, включая блюз и танго.
Все прочие артисты, как несложно догадаться, - у Таранды на подтанцовке. Нельзя не отдать должное мужеству и настойчивости труппы - для драматических артистов они двигаются отлично (стоит особо отметить Ольгу Остроумову, убедительно перевоплотившуюся в молоденькую Фелисьяну, и пластичную и артистичную Екатерину Гусеву в роли пассии Альдемаро Флореллы). Но трудно и не признать, что для "Учителя танцев" само по себе умение высоко задирать ноги и держать спину вряд ли является решающим обстоятельством.
В спектакле Еремина напрочь отсутствует такая немаловажная вещь, как любовь. Она попросту не сыграна. А ведь для пьес Высокого Возрождения, чистейший образец которого - комедии Лопе, любовь - больше, чем сюжет. Это прообраз совершенного человеческого бытия, гармония духовного и плотского, надличное начало, которое всех объединяет. Это комедии поэтические и по форме и по содержанию. И уже хотя бы поэтому не стоило переводить поэзию "Учителя танцев" в прозу. Убив форму, Еремин, не желая того, убил и содержание этой пьесы, ее стремительную легкость, ее восхитительный сценический вихрь, ее тему и душу.
Ближе к финалу он дает полный назад - герои спектакля начинают наконец говорить стихами Лопе, живописный загородный пейзаж превращается в сцену, украшенную красными тряпками неизвестного назначения, а сам спектакль в спектакле отчаянно напоминает сельскую самодеятельность. Эта финальная ирония не выглядит ни спасительной, ни логичной. Она лишь подтверждает то, что стало понятно раньше: пьеса Лопе смотрится в постановку Театра им. Моссовета, как в кривое зеркало. Ее игристое вино в прозаических предлагаемых обстоятельствах и "кубанском" антураже скисло. Для изготовления консервов оно теперь в самый раз, но оно вряд ли придется по вкусу гурманам. И оно уже не опьянит.