Два года назад молодой и очень способный режиссер Юрий Бутусов поставил на сцене "Сатирикона" пьесу Ионеско "Макбетт". Выпущенный им только что "Ричард III", уже не Ионеско, а самим Шекспиром написанный, стал фактически второй частью дилогии о власти. Теперь к борьбе за английский трон подключился сам Константин Райкин.
Играть Ричарда III сложно. Очень сложно. Пожалуй, сложнее, чем Гамлета, Макбета или Лира, ибо каждый из этих героев, как и каждый из нас, соткан из противоречий - из благих намерений, дурных поступков, необузданных страстей, человеческих привязанностей. Из них же в сущности сотканы и все прочие герои самой шекспировской хроники - подлецы, убийцы, клятвопреступники, супостаты. Эти герои очень дурные люди, но они люди. Приступая к Ричарду, мы покидаем пределы человеческого и оказываемся лицом к лицу со Злом. Все прочие нарушают нравственные нормы, Ричард их отрицает. Он свободен, как свободен сам Творец, которому в конечном итоге шекспировский герой и бросает свой вызов. Воплотить на сцене это абсолютное зло не менее сложно, чем абсолютную святость, - как придашь образу объем, не прибегая к светотени?
Юрий Бутусов лишил главного злодея мировой сцены не только объема. Он, что куда важнее, лишил его масштаба. В пространство шекспировской хроники он зашел со стороны столь любимых им абсурдистов. Он увидел Шекспира сквозь призму Ионеско, превратившего в своем "Макбетте" противостояние Добра и Зла в детскую игру "казаки-разбойники": то ты ловишь, то тебя ловят, поймают - отпустят, бегай дальше.
Атмосфера детской игры сразу же заявлена в "Ричарде III" прекрасной сценографией Александра Шишкина. Вырезанные из фанеры диковинные птицы и животные, напоминающие разом карандашную анимацию, черно-белые комиксы и карикатуры из газет, составили среду обитания шекспировских героев. Рядом со всей этой мультяшной параферналией герои Шекспира тоже похожи порой на героев мультиков. Жанровый перевод сделан очень грамотно, талантливо и изобретательно. Не только режиссером, но и актерами (Денис Суханов в роли герцога Бэкингема так просто великолепен). Особенно впечатляют в спектакле Бутусова сцены насилия: жертв Ричарда мочат здесь на все лады - заливают насмерть красным вином из красивых фужеров, побивают подушками, топят в пучинах волшебным образом возникшего на сцене бумажного океана. Но чем метафоричнее и изощреннее сценическое убийство, тем меньше сочувствия вызывает к себе убиенный. Герои спектакля, как и зооморфные персонажи шишкинских декораций, - это какие-то эники-беники. Так в мультике про кота Леопольда и вредных мышат герои то и дело попадают под асфальтовый каток, падают в канализацию, крутятся в стиральной машине и проглаживаются утюгом, чтобы потом как ни в чем не бывало вскочить, отряхнуться и пойти по своим делам. В спектакле "Сатирикона" герои тоже какие-то бессмертные. Артисты играют тут сразу по нескольку ролей. Вот Максим Аверин был герцогом Кларенсом, убили Кларенса - стал королем Эдвардом, убили Эдварда - стал герцогиней Йоркской. Это бессмертие клоунов, бессмертие героев мультиков, бессмертие абсурдистских героев (разве могут по-настоящему умереть персонажи пьес Ионеско). Но герои Шекспира смертны.
Райкин должен был, казалось, зайти в пространство шекспировской хроники не с абсурдистской, а совсем иной стороны. Одна из лучших его ролей - Грегор Замза в спектакле "Превращение" - могла бы стать предтечей Ричарда. Возможность сыграть не несчастное, а страшное и смертоносное насекомое (примерно так решал эту роль знаменитый актер Энтони Шер, лучший Ричард английской сцены последних десятилетий), эту возможность, как казалось, он, такой пластичный и тонко чувствующий гротеск, обязательно должен был использовать. Но оказавшись в придуманном Бутусовым и Шишкиным мире детского масскульта, Райкин подчинился иным правилам игры. Его Ричард куда больше тяготеет к вредному и непослушному королю Убю, порождению предтечи абсурдистов Альфреда Жарри (не так давно он был талантливо сыгран на сцене Et Cetera Александром Калягиным). Одна из лучших сцен спектакля - это сон Ричарда: взгромоздившись на большой стул, кровавый тиран, словно маленький мальчик, бубнит свой саморазоблачительный монолог, смущенно вглядываясь в лица убиенных им людей.
В Ричарде Райкина нет ни манфредовского величия, ни сатанинского оскала. Он не обдает космическим холодом и не обжигает адским пламенем, не ужасает и не завораживает. Свой первый саморазоблачительный монолог он читает, старательно чистя зубы и деловито делая физзарядку. Став королем, примеряется к трону, как клоун к гимнастическому снаряду. Энтони Шер, прежде чем сыграть Ричарда, досконально изучал жизнь калек, точно воспроизведя на сцене симптомы их болезней. Райкин отверг не только зооморфный ход, но и физиологическую точность. Он театральный (уже почти цирковой) злодей и театральный урод. Совсем недавно он почти гениально сыграл такого урода (черный провал вместо зубов, пакля вместо волос, красные контуры вместо глаз) из пьесы Гольдони "Синьор Тодеро". Он не жуток, а смешон. Не инфернален, а скорее инфантилен. Он показал нам зло с маленькой, даже очень маленькой буквы. И показал великолепно. Но сделать из Ричарда не просто хорошую, а великую роль можно было, лишь сыграв великого злодея.
Собственно, под знаком такого отношения к злу вообще прошел ХХ век: несмотря на все ужасы новейшей истории, он ведь знал лишь одно - человеческое и только человеческое - измерение зла. Это понятие было десакрализовано, лишено бытийственного статуса. В спектакле оно еще и талантливо высмеяно. И этот сильный и очень действенный ход чреват лишь одним печальным обстоятельством. В мире, где царит такое зло, добро всегда оказывается ему под стать. В лучшем случае оно может быть воплощено в коте Леопольде, безуспешно призывающем мышат жить с ним дружно. Благородного Ричмонда, убивающего у Шекспира негодяя, у Бутусова нет вовсе. Исчадие детского сада, Ричард падет, как и положено, от рук двух детишек, убивающих его как-то между прочим. Могли бы убить и кого-то другого.
Герои спектакля то и дело сидят на огромных стульях и за огромными столами, словно Маша из знаменитой сказки про трех медведей. Иногда кажется, что пьеса Шекспира, так же как эти столы и стулья, велика талантливым и изобретательным авторам спектакля, что за жанровой игрой скрыто сознательное упрощение задач. Вот мы взяли в руки шахматы и говорим: а мы в шахматы играть не будем. Мы сейчас расставим шахматные фигуры в шашечном порядке и будем играть в шашки. Смотрите, как здорово мы играем и выигрываем. Если вам что не нравится, вы просто не хотите понять наши правила игры. Я поняла правила, и мне действительно искренне нравится ваше замечательное шашкозакидательство. Я только хочу спросить: а в шахматы вы играть умеете?