Известный латышский режиссер Алвис Херманис и руководимый им "Новый рижский театр" становятся, похоже, одним из центров притяжения европейских театральных сил. На премьерный показ двух его спектаклей, сделанных в манере реалити-шоу, съехались со всех концов - от Франции до Польши - представители мелких и крупных театральных форумов.
Рига, что ни говори, удивительный город. Этот город остановился на полустанке между советским прошлым и европейским будущим и, похоже, не торопится двигаться с места. Порой кажется, что время в нем и впрямь остановилось. Самый большой специалист по остановившемуся времени в Риге конечно же Алвис Херманис.
У этого человека фантастическая память на детали и предметы быта. Он умеет ценить уходящую натуру (не знаю, уж всегда ли любит, но ценит точно). В приезжавшем совсем недавно в Москву "Ревизоре" типично российская история была транспонирована в типично советскую. Глядя его, отчетливо вспоминал, как пахнет ржавая подливка к гречневой каше, как выглядывает из-под цветастого ситцевого платьишка ярко-красная комбинация, как преображают женские лица пять пудов дешевой косметики. Спектакль "Долгая жизнь", первый из двух показанных в Риге, тоже взывает к памяти.
Жить, кряхтеть и копошиться
"Один день пяти стариков" - этот подзаголовок очень пошел бы "Долгой жизни" и вполне мог бы вместить в себя ее смысл и содержание. Зрителя ведут в зал по коридору, поразительно похожему на реальную коммуналку. Поскольку играют спектакль в какой-то театральной пристройке, поначалу кажется, что это коммуналка и есть. Заворачиваешь за угол, потом еще раз за угол... Видишь перед собой фасад дома, нарисованный на кусках театральной фанеры. Перед фасадом зрительские места - нет, все-таки театр.
Фасад разберут, и зрителям предстанет уже не коридор, а ряд комнат с тесным сортиром и прокопченной кухней. Вы бывали когда-нибудь в квартирах у одиноких стариков? Помните ли вы то жуткое нагромождение вещей, от которых тесно и душно, но которые жалко выбросить, ибо именно они и есть материализация прожитой жизни? В спектакле Херманиса это нагромождение имитировано с талантливой дотошностью. Посреди чеканок, ковриков, пледов и продавленных диванов от зари до темна будут жить, кряхтеть, копошиться, ссориться и любить друг друга пять старых людей, сыгранных, кстати, людьми молодыми, которым приходится искусно балансировать между гротеском и правдой. Слов нет. Есть лишь неизменный и повторяющийся круговорот событий, засасывающий их без остатка. Вот и еще один день прожит - дай бог не последний.
Стоит ли говорить, что это старики вообще и это наши старики, ибо где еще пожилые люди будут белить потолок, взгромоздившись на шкаф, настраивать с риском для жизни древнее электропианино и делать глиняные подсвечники, используя для заливки раствора презерватив. Это вообще знак времени. Во всяком случае, театрального времени - страсть к документалистике и подлинности. Недаром каждая вторая пьеса создается нынче в технике вербатим. Херманис тоже мастер вербатима, но вербатима сценического, и в умении изготавливать его латышскому режиссеру сегодня, пожалуй, нет равных. В "Долгой жизни" все вещи, среди которых живут герои спектакля, аутентичны: все они, включая ванну и унитаз, куплены в разное время в квартирах разных стариков.
Что в спектакле точно не удается, так это финальная попытка перевести действие в ирреальный план. Реальность крепко держит Херманиса в своих объятьях и в потусторонние сферы отпускать явно не намерена.
Ночлежка в стиле хай-тек
Кроме реальности латышский режиссер страстно любит еще выяснять отношения с русской классикой. Теперь - разобрался с шедевром Горького "На дне" (в версии театра пьеса называется "Дальше"). Херманис довольно точно угадал, что жизнь людей в ночлежке, их разговоры и отношения очень напоминают жизнь "за стеклом", где чужие друг другу участники шоу тоже оказываются в некоем герметичном пространстве и вынуждены делить его с тем, кого Бог послал. На пьесу Горького наведен нехрестоматийный глянец. Ночлежка превращена в огромный павильон в стиле хай-тек со своим тренажерным залом, парикмахерской, кухней. Значительная часть текста - это отсебятина (впрочем, жестко зафиксированная) самих создателей спектакля. Они одновременно - артисты театра, участники реалити-шоу, персонажи пьесы Горького. Процесс превращения одной ипостаси в другую происходит постепенно, и он всегда обратим. От персонажа до артиста, его играющего, - рукой подать. Путь назад - такой же короткий.
Спектакль намеренно расцентрован. Действие разворачивается одновременно и за прозрачной стеной, и перед нею в правом углу авансцены, и - то в "прямом эфире", то в записи - на больших подвешенных сверху мониторах. Этот принцип явно заимствован Херманисом у немца Франка Касторфа, но используется он не эпигонски, а талантливо и изобретательно. У Касторфа сценическая жизнь почти всегда бьет ключом - только успевай отслеживать ее и фиксировать. У Херманиса она томительна и однообразна. Дальше, дальше, дальше... Где конец, где начало, где завязка, где кульминация. От пьесы по большому счету оставлены рожки да ножки. Роль утешителя Луки разодрана на части и отдана самым разным персонажам. Иногда они утешают его словами друг друга. Иногда самих себя. В утешения не очень-то верится. Актер в финале не вешается, а лишь имитирует самоубийство, чтобы хоть как-то взорвать унылое, пустое и бесцельное времяпрепровождение. По существу пьеса, причем пьеса, заметим, великая, принесена здесь в жертву приему, ибо вся ее изумительная архитектоника, сложные, но стройные взаимосвязи персонажей разрушены. Вместо них - путаница. В самом начале мы видим замечательный образ этой путаницы - красный клубок ниток разматывается и затягивает как паутину всех героев представления. Драматургия жизни убивает драматургию как таковую.
В спектакле отчетливо слышен буддийский мотив: реальность - это всего-навсего иллюзия реальности. Иногда он подается навязчиво и декларативно, иногда подспудно, иногда обрастает новыми смыслами. Реалити-шоу - это иллюзия реальности и иллюзия шоу. Так сказать было бы вернее. Тут от безысходности и непонимания, чем же себя занять, затевают дурацкие игры, дерутся не на шутку, крушат мебель, пытаются полюбить друг друга под прицелом объектива. Невозможность любви, невозможность счастья, невозможность события...
Херманис - уже вопреки обыкновению - попытался разобраться на сей раз не с прошлым, а с настоящим. На запад от Латвии это умение жить и разбираться с настоящим высоко (справедливо высоко) ценится. У нас на дальнем востоке Европы куда выше ценится умение слышать голос ушедшего времени. Безысходному и безупречно гламурному "Дальше" у нас наверняка предпочли бы корявую, дышащую непонятно откуда взявшейся надеждой, пропахшую терпким запахом прошлого "Долгую жизнь".
Мы действительно очень долго жили вместе.