Англичанин Деклан Доннеллан становится, похоже, одной из самых популярных фигур отечественного театра. Одну "Золотую маску" он уже получил (спектакль "Зимняя сказка" в руководимом Львом Додиным питерском МДТ). На другую недавно был выдвинут (проект Конфедерации театральных союзов "Двенадцатая ночь"). Только что он выпустил премьеру в Большом. И какую премьеру! Ну ладно бы оперу. С кем не бывает. Деклан Доннеллан вместе с молодым, оправдавшим надежды хореографом Раду Поклитару поставил балет - "Ромео и Джульетту" Сергея Прокофьева. Этот спектакль чуть ли не единогласно признан одним из самых удачных проектов Большого. Сейчас Доннеллан улетел к себе на родину. Но обещал вернуться. Очень скоро он начнет работать в Москве над чеховскими "Тремя сестрами". Накануне отъезда вконец обрусевший английский режиссер дал интервью обозревателю "Известий" Марине ДАВЫДОВОЙ.
- Вот видите, я перевожу Лермонтова (показывает на включенный ноутбук). "Маскарад" перевожу.
- С подстрочника, очевидно?
- Да. Русский я еще пока не выучил.
- Неужели рифмованными стихами переводите?
- Нет, белыми. По-английски рифмованные стихи звучат неестественно. Архаично как-то. Шекспир в драмах использовал рифмы, но нечасто и, как правило, для персонажей, которые неискренни.
- Вы, конечно, не просто так переводите. Ставить собираетесь?
- Летом, в Национальном театре. Я возвращаюсь туда после десяти лет отсутствия. Они меня спросили, над чем я хотел бы поработать. Я назвал "Маскарад" и "Мандат" Эрдмана. В январе между ними будет такой конкурс красоты. Думаю, победит "Маскарад". Это прекрасная, но совершенно неизвестная в Англии вещь. Я даже должен был объяснять в Национальном театре, кто такой Лермонтов.
- Я смотрю, вы серьезно подсели на Россию.
- Да уж. Подсел. Есть старинная ирландская поговорка: когда два человека долго находятся вместе, они не могут не влюбиться друг в друга.
- С другой стороны, вы всегда ищете в русской литературе произведения, которые близки по духу и по поэтике елизаветинской драматургии. Тот же "Маскарад", например.
- И "Борис Годунов" тоже. Я вообще люблю эпические пьесы. Не знаю, что меня вдруг к Эрдману потянуло. Ник (Ник Ормерод - сценограф и непременный соратник Доннеллана. - "Известия") был очень обеспокоен тем, что мы будем ставить "Мандат". Там слишком много интерьеров, а Ник, вы знаете, не любит интерьерные пьесы. Он называет такую драматургию "пьесы про комнаты".
- А "Три сестры" не про комнаты?
- Нет, нет. Там есть трансцендентное измерение.
- Интересно, что пьесы Шекспира в ваших руках нередко выглядят при этом как постановки пьес Оскара Уайльда или романов Ивлина Во.
- Да вы что! Правда?
- Например, ваш спектакль "Много шума из ничего".
- "Много шума из ничего" - может быть. Это шекспировская пьеса об остроумии, и в ней очень негативно трактуется любовь. В конечном итоге это пьеса о том, что любви между людьми быть не может. Вы говорите, Уайльд и Ивлин Во. Хм... Вы любите Ивлина Во?
- Ну, люблю, в общем.
- За что?
- За иронию, за дистанцию между ним и тем миром, который он описывает.
- Но ведь в "Ромео и Джульетте" не было иронической дистанции?
- Нет-нет. Это очень искренний спектакль.
- Слава богу. Я всегда очень интересовался эмоциями в театре. А сейчас особенно. Чем старше я становлюсь, тем меньше меня привлекает все изощренное, остроумное, маньеристское и тем сильнее занимают простые и сильные человеческие чувства.
- Кто инициировал этот проект? Большой театр?
- Нет, что вы. Я сам. Пока я ставил в Москве драматические спектакли, ко мне поступило предложение от Большого поставить "Фальстафа" Верди. Я сказал, что мне это неинтересно. Я и так ставлю оперы каждый год. Мне это уже надоело. Я вот балет хочу поставить. Но вы, наверное, не захотите, чтобы драматический режиссер ставил вам балет. А они вдруг согласились. Тут надо добавить, что Ник ненавидит балеты. И когда я ему сказал, что мы скоро поедем работать в Большом над "Ромео и Джульеттой", он совершенно обалдел. Я-то сам люблю балет, но знаю, что многие люди его терпеть не могут.
- Для вас было важно, что "Ромео и Джульетта" существует не только как балет, но и как драма. Попросту говоря, вы бы отважились работать над "Раймондой" или "Жизелью"?
- Самое важное в балете - музыка. И поскольку в "Жизели" или "Лебедином озере" хорошая музыка, я бы, наверное, не отказался их ставить. А вот "Дочь фараона" отказался бы. Хотя там очень занимательный сюжет, но музыка там ужасная.
- То есть без хорошей драматургии вы в балете могли бы обойтись...
- Тут надо говорить не о драматургии, а скорее об истории, которую можно интересно станцевать. В "Лебедином озере" она есть. Это история потерянной любви и предательства. Да и "Жизель" тоже ничего. Там тоже любовь и предательство. Хотя Адан - это, конечно, не Прокофьев. (Задумчиво.) Может, мне "Жизель" надо было поставить?
- Вы полагаете, что вы изобрели какой-то универсальный метод работы над балетом, или работа драматического режиссера и хореографа - это ноу-хау, которое годится только для вас и Поклитару?
- Я, как вы понимаете, никогда раньше не работал в балете. Зато я знал из собственного опыта, что при постановке оперы всегда есть одна серьезная проблема. Дирижер и режиссер должны быть равны, но на самом деле это не так. Дирижер все равно "равнее", что бы мне там ни говорили. Поэтому я сказал руководству Большого, что в этой постановке я буду номером один. Я буду выбирать хореографа, а не наоборот. Обычно в контрактах хореограф стоит на первом месте. И в этом есть резон, поскольку ему приходится делать больше работы - показывать движения и т.д. Я, естественно, движений не показывал, но я обсуждал их с Раду и объяснял ему, что именно эти движения должны выразить. Раду очень изобретательный человек, для меня иногда слишком изобретательный. Я порой просто отсекал лишнее или говорил: тут надо не выпендриваться, надо просто попытаться углубить идею. И Раду был очень открыт к такому роду отношений со мной. Наверное, если бы ему было 50, а мне 30, то ничего бы не получилось... А так наши роли распределились естественно.
- У вас были споры по поводу трактовки персонажей?
- Нет. По этому поводу не было. А по другим были. Часто я просил его что-то поменять, а он не хотел, и я соглашался: пусть нередко я исходил из того, что Раду знает что-то лучше меня. Как говорится, осознавать свое невежество - часть мудрости.
- Но общая концепция спектакля была все же вашей?
- Да, конечно. Правда, в балете предварительные концепции часто не работают. Конечно, я хорошо подготовился - все-таки впервые ставил балет, и не где-нибудь в провинции, а сразу в Большом. Но некоторые мои идеи было невозможно станцевать. Нельзя просто перенести персонаж из пьесы в балет. Что-то срабатывает, а что-то нет. Понять это нельзя, пока не увидишь. Обобщения тут не проходят, и книжку об этом не напишешь. В общем, я так скажу: не все мои идеи прошли испытание танцем.
- Насколько я поняла, в вашей постановке главное не вражда двух семей, а противопоставление толпы и двух влюбленных.
- Да. И это снова связано с тем, что можно станцевать, а что нельзя. Люди, которые не находятся внутри репетиционного процесса, могут быть разочарованы тем, насколько он порой прагматичен. И непредсказуем. Вы что-то планируете, а потом нередко отказываетесь от своих планов, выбрасывая самые любимые вещи. Я помню, у меня возникла колоссальная идея перед тем, как мы начали репетировать "Бурю". Миранда в этом чудном новом мире должна была нападать на отца с кулаками, потому что он ужасные вещи сделал по отношению к ней, когда она была еще ребенком. Знаете, как у детей накапливается ненависть и подозрение к родителям. И мы эту мою замечательную идею и так и эдак пытались воплотить, но ничего не выходило. И мы от нее отказались. А это все равно что отказаться от любимого ребенка.
Кстати, когда оперу ставишь, то ограничений еще больше, чем в драме или балете. Чувствуешь себя стекольщиком, который окна вставляет. Приходится быть очень осторожным. В балете можно идти против музыки. Помните тяжелые аккорды в начале "Ромео и Джульетты"? Череда схваток. В обычных постановках зрители видят кучу мертвых тел. А мне захотелось, чтобы под эту музыку Джульетта станцевала то, что духу музыки противоречит. В опере такого не сделаешь. Когда я репетировал с Клаудио Аббадо, я часто вообще не решался прерывать певцов и оркестр, хотя режиссеру делать это необходимо. Невозможно их останавливать, когда видишь, какого напряжения требует пение и игра музыкантов. Это все равно что марширующую армию останавливать на каждом шагу. В общем, в опере гораздо все сложнее. А балетом я по-настоящему увлекся. Мне чрезвычайно интересны сейчас значения жестов. Я бы хотел больше об этом узнать и поэкспериментировать с этим. Это очень увлекательно.
- Опыт постановки в Большом повлияет на ваши будущие драматические спектакли?
- Да, конечно. Но вообще-то, когда я ставил Шекспира, я всегда интересовался больше движением, чем словами. А еще больше, чем движением, я интересовался состоянием покоя. Потому что покой в театре - это очень выразительная вещь.
- Как и молчание.
- О да. Молчание - это прекрасно. Люди произносят слишком много слов. Надо давать им иногда отдохнуть от слов. Нет, я не шучу. Я серьезно.
- Говорят, что Большой театр - это огромный, неповоротливый и очень забюрократизированный организм. Вы готовы подтвердить это?
- Наверное, там действительно очень много бюрократии. Я в это не вникал. Но я хочу сказать, что эта история с постановкой "Ромео и Джульетты" - совершенно беспримерный случай. В Англии до сих пор в это поверить не могут. Ни один другой театр в мире - уровня Большого, разумеется - на такую авантюру не пошел бы. Я очень благодарен им за смелость и открытость. По-моему, они не прогадали. Я вот сейчас очень хочу поставить кино.
- Конечно, в России?
- Ну а где же?