С годами у человека прибавляется знаний и убавляется энергии. Этот неотменимый, казалось бы, закон жизни Любимов собственной жизнью опроверг. Энергии у него по-прежнему больше, чем у любого из его младших современников. Творческой - уточним - энергии. О снисходительности (пожилой все-таки человек) забываешь примерно на третьей минуте спектакля. Рука маэстро по-прежнему тверда, глаз остер, мизансцены отточены, ритм выверен. Словно обыгрывая эту твердость руки, Любимов назвал жанр своего нового театрального сочинения бриколажем, а себя (явный неологизм) бриколажником. Тут налицо игра слов.
Bricole - в переводе с французского - одновременно и безделица, сущий пустяк и отскок шара рикошетом в бильярде. Как Любимов умеет бить по театральным шарам (р-р-аз - и он в лузе), мы все знаем. Изготовление безделиц - совсем иное дело. Кажется, впервые худрук "Таганки" сам обозначил ту особенность своего таланта, которую упорно не хотели замечать все пишущие о нем и славящие его.
В этом продолжателе дела Брехта, выскочившем из фольклорно-расписного официоза "Кубанских казаков" прямо в засасывающую с головой трясину политического театра, всегда жила несвойственная Брехту французская легкость. Я бы даже сказала легкомысленность. Во всем, включая противостояние с властями. Любимова язык не поворачивается назвать английским слово "диссидент". Французским "фрондер" очень даже поворачивается. В его борьбе с режимом никогда не было трагического надрыва (вернее, был ровно один раз, когда он потрясающе, глубоко и трагично сыграл Мольера в телеспектакле Анатолия Эфроса по пьесе Булгакова). Его противостояние с "совком" напоминало игру в кошки-мышки, где пассивность одной из сторон только вредит игре.
В ситуации, когда противная сторона вообще из игры выбыла, фрондер должен был неизбежно превратиться в бриколажника. И превратился. Теперь он играет в кошки-мышки с прошлым.
"До и после" - коллаж (вот вам еще одна игра слов). Нарезка из произведений великих русских поэтов ХХ века и их судеб. Центральной фигурой спектакля становится Анна Ахматова (что логично: она в России - связующая нить между Серебряным веком и последним великим поэтом страшного ХХ века - Иосифом Бродским). Центральным произведением - ее "Поэма без героя", гениальная литературная инвокация. Ахматова приглашает великие тени к себе домой. Любимов материализует их на сцене. На фоне сценографического парафраза "Черного квадрата" Малевича, превращенного здесь в зеркало небольшой сцены, появляются маски - Арлекин, Пьеро, Красное Домино, Коломбина... Эти маски, отзвуки блоковского "Балаганчика", превратятся потом в знаковые фигуры русской культуры - Блока, Белого, Бунина, Гумилева... Такой вот ход. Почему бы и нет?
Но чем дальше, тем яснее понимаешь, что ахматовская ворожба и любимовский калейдоскоп - вещи не просто разные. Это несовместимые друг с другом вещи. У Ахматовой за ее лишенными привычной линейной логики видениями стоит личный опыт. "Поэма без героя" - путешествие души в глубины памяти. Серьезная, а не шуточная игра, в которой, по словам другого поэта, "дышат почва и судьба". У Любимова, как бы ни пытался он поддать серьезу и трагизму, это игра легкая и необязательная. По большому счету это игра ни о чем - вокруг истории, возле поэзии, около смысла.
Тут все рифмуется и отзывается друг в друге по законам музыкальной шутки. Вот нарисовался на сцене декадентски изломанный Игорь Северянин. Взобрался на постамент и начал читать: "Я гений, Игорь Северянин...". А вот из глубины сцены ему вторит другой голос - "Я, я, я. Что за дикое слово!". И ясно же, что в первом случае это эстрадный эпатаж (кстати, у Северянина есть стихи куда интереснее этого - вконец зацитированного), а во втором одно их лучших стихотворений одного из лучших наших поэтов Владислава Ходасевича. Глубокое, исповедальное. Но в пределах любимовского спектакля между Северяниным и Ходасевичем нет пропасти. Там "я". Тут "я". Бриколаж!
Вот мелькнул наряженный в желтую кофту Маяковский. Вот похожий на цадика Мандельштам почитал стихи из цикла "Камень". Вот проокал что-то, аккомпанируя себе на контрабасе, Максим Горький. Вот маски (они же поэты) превратились на несколько минут в героев цветаевского "Приключения". Вот Розанов невесть почему в эту компанию затесался. Вот Зинаида Гиппиус высказалась по поводу "Двенадцати" Блока. Вот Иосиф Бродский, похожий в исполнении Валерия Золотухина на рыжего клоуна, с удовлетворением выслушал знаменитую сентенцию Ахматовой: "Какую биографию делают они нашему рыжему!". Кто следующий? На выход!
Все смешалось в любимовском спектакле - "Левый марш" и "флейты водосточных труб", супрематизм и символизм, фрагменты нобелевской речи Бродского и его же юношеские "Пилигримы", синкопированный стих "Поэмы без героя" и чеканные строки "Реквиема". Минута - и Ахматова (Любовь Селютина), совершив необъяснимый хронологический и психологический кульбит, будет читать вслед за "Реквиемом" свою раннюю любовную лирику. Как же так? - Пустячок-с!
У героев любимовского спектакля нет внутреннего развития и нет судьбы. Они именно что маски, разбросанные по спектаклю умелой рукой бриколажника. "Фокусы-покусы, накося выкуси", - написано наискосок на программке. Смысл фокуса только в одном - удивить как можно сильнее. Тот, кто хорошо знает русскую поэзию и глубоко, а не по верхам знаком с русской историей, этими фокусами вряд ли вдохновится. Тот, кто знает, как тяжело переводить поэзию на язык театра, отыщет здесь немало любопытных технологических ходов. Уж в чем, в чем, а в вопросах театральной технологии Любимову нет равных.
Его мастерство по-прежнему впечатляет. Владение формой заставляет отбросить скепсис. Эта самая форма и есть теперь все содержание маэстро. Для человека, превратившегося из фрондера в бриколажника, сложно найти лучший комплимент.