Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Мир
Путин отметил хорошие показатели торговли России и Таиланда
Мир
FT связала массовый технический сбой в США с попыткой ИИ устранить ошибки
Мир
В Британии предупредили о росте цен на электричество на 26%
Мир
Минфин США разрешил сербской NIS продажу дочерних компаний в Болгарии и Румынии
Общество
Госдума одобрила в I чтении штрафы за дискредитацию традиционных ценностей
Общество
Правительство распространит выплаты земским врачам на три приграничных региона
Мир
Лидеры народа сето потребовали от Эстонии компенсаций при закрытии границ с РФ
Мир
Посол РФ предложил Молдавии регулярно проводить встречи на уровне МИДа
Общество
Правительство РФ приняло меры по обеспечению грузами жителей Крыма
Общество
Глава Рособрнадзора заявил о проработке ограничения продажи микронаушников
Мир
Bloomberg сообщило о рекордном падении рейтинга партии премьера Финляндии
Общество
Чекунков спрогнозировал рост инвестиций в Дальний Восток и Арктику в 2027 году
Мир
Участники саммита АТЭС поддержали реформу ВТО
Общество
СК России возбудил дело после убийства врачом пациентки в морге Северодвинска
Спорт
Чехия отказала хоккеистам из России в выдаче виз для участия в чемпионате мира
Мир
NBC узнал о разногласиях из-за помощи Киеву при утверждении военного бюджета США
Мир
Путин и Трамп не будут проводить полноформатные переговоры 19 ноября
Общество
Минпромторг предложил эксперимент по цифровой маркировке детской мебели

Последний солдат империи

Дмитрию Оленину 30 лет, но выглядит он на все сорок. Он медленно говорит, как будто за годы скитаний по Германии успел забыть русский. Оленин - дезертир. По-армейски - "дизель". Он бежал из своей части в Польше 12 лет назад, и все последние годы посвятил тому, чтобы доказать этот факт немецким властям. Но ему не поверили и выслали в Россию. Сейчас у него нет ни документов, ни работы. Он никогда не видел свою сестру, его девушка осталась в другой стране, а его мать все эти годы думала, что он умер. Но Оленин ни о чем не жалеет, он только ждет возможности вернуться в Германию
0
Озвучить текст
Выделить главное
Вкл
Выкл
Дмитрию Оленину 30 лет, но выглядит он на все сорок. Он медленно говорит, как будто за годы скитаний по Германии успел забыть русский. Оленин - дезертир. По-армейски - "дизель". Он бежал из своей части в Польше 12 лет назад, и все последние годы посвятил тому, чтобы доказать этот факт немецким властям. Но ему не поверили и выслали в Россию. Сейчас у него нет ни документов, ни работы. Он никогда не видел свою сестру, его девушка осталась в другой стране, а его мать все эти годы думала, что он умер. Но Оленин ни о чем не жалеет, он только ждет возможности вернуться в Германию. Оленин помнит все даты своей жизни. С тех пор, как родился в Кызыле 30 лет назад. Он был у матери Марии Михайловны первенцем. До 18 лет успел закончить восьмилетку, выучиться на крановщика и поработать на местном автопредприятии. Рос без отца, любил играть в футбол и бегать на короткие дистанции. Служить не рвался, но и не отказывался. И уж точно не собирался быть дезертиром. После армии хотел поступить в институт, стать инженером-электриком, жениться, завести детей. И тогда, переступая порог военкомата, он и предположить не мог, как распорядится им судьба. - У меня вообще-то отсрочка была, - рассказывает Оленин, - как у единственного кормильца в семье. Брату Витьке было пятнадцать, мать беременная - вот-вот должна была сестренку родить. Мне так в военкомате и сказали: можешь еще три года сюда не являться. Но я подумал: через три года мы с братом, получается, вместе пойдем. Матери тогда совсем туго придется. Берите, говорю, прямо сейчас. Должен был в десант попасть. Но в ноябре опоздал в военкомат на час. Команда уже уехала. На меня тогда впервые как на дезертира посмотрели. И выписали новую повестку на декабрь. Оленин попал в зенитно-ракетные войска. Сначала была учебка на Украине. Там, к большому удивлению Оленина, "дедовщины" не было никакой. Все по уставу. А вот в Польше, в зенитно-ракетном полку танковой дивизии, куда он попал в июне, все было как раз наоборот. Оленин был единственным "салагой" в отделении. Его гоняли почем зря и "деды", и офицеры. - "Деды" забирали деньги, офицеры - что-нибудь украдут и быстренько на солдата спишут, - вспоминает дезертир. - Доставалось прилично. Считай, я один выполнял работу за все отделение. С самого утра и до позднего вечера - вкалываешь, вкалываешь... Уже галлюцинации от недосыпа начинались. В общем, не выдержал я. "Попробуй дернуться - пристрелю" В первый раз Оленин ушел из части 26 сентября 1991 года. Ушел спонтанно - сидел в подсобке и нечаянно заснул. Когда проснулся, то увидел, что опоздал на вечернюю проверку. "Опять влетит", - подумал он и пошел, "куда глаза глядят". Они глядели в сторону Германии - гарнизон стоял километрах в пятидесяти от границы. Шел пять дней, плутая через поля и перелески. На дорогах старался не появляться, в деревни не заходить. Только сильный голод пригонял его на окраины, где можно было найти яблоко или грушу. Во время одной из таких вылазок нарвался на работающих в поле мужа с женой. Хотел убежать, но почему-то не стал - было видно, что поляки не собираются причинять ему вред. Оленин на пальцах объяснил, кто он. Мужчина покачал головой, взял за руку и повел в дом. Накормил, дал старые сапоги, плащ и немного денег. Потом пальцем показал, где граница. "Дженькую бардзо", - поблагодарил Оленин и пошел в том направлении. Городок Сгоржелец стоял на самой границе. В нескольких километрах через речку Нейсе - единая к тому времени Германия. Плащ, прикрывающий гимнастерку и солдатские штаны, позволял свободно чувствовать себя в потоке гражданских. - Я пришел на вокзал, - вспоминает Оленин, - но не имел ни малейшего понятия, как попасть на другую сторону. У меня был только военный билет, с ним бы через границу не пустили. Принялся просто наблюдать за тем, что происходит. Заметил, что иногда к проводницам подходят люди, о чем-то разговаривают, спорят, упрашивают, а потом садятся в вагон. Я набрался духу и уже собрался тоже подойти поговорить, но тут началась полицейская облава. На самом деле облава была на румын, также пробиравшихся в Германию. В тот день поляки их взяли много, вместе с ними попался и Оленин. Перелистав военный билет, усатый польский полицейский расхохотался, похлопал по плечу, заковал в наручники и отправил в Варшаву. Через три дня приехал прапорщик с особистом. Наручники особист снял, но предупредил: "Попробуй дернуться - пристрелю, не раздумывая". В полку - сразу на гауптвахту, а потом на полтора месяца в психушку на экспертизу. Несколько раз допрашивал военный прокурор. Пугал дисбатом, но скоро вышла амнистия, и Оленин перед законом оказался чист. "Ни в какой Карабах я не поеду" Командир подразделения капитан Дунаев отдал подчиненным негласный приказ: Оленина не трогать. И хотя окружающие относились к нему с подозрением и презрением, Оленин обрадовался. Как выяснилось, рано. Через несколько дней Дунаев вызвал его к себе и посадил перед чистым листом бумаги. На дивизию пришла разнарядка: 110 добровольцев в Нагорный Карабах. В Карабахе тогда шла война. "Пиши, - спокойно сказал Дунаев, - или я тебе устрою неисполнение какого-нибудь приказа. Два года дисбата гарантирую". Оленин сразу написал. А когда вернулся в казарму, решил: ни в какой Карабах я не поеду. - В штабе полка служил мой земляк, - рассказывает Оленин. - Его звали Андрей, он был на полгода старше. Мы не очень дружили, но все же земляки, общались. Его тоже заставили рапорт написать. Как-то раз я ему намекнул, что собираюсь бежать. Он сразу за мой рукав уцепился. Я с тобой, говорит. Готовились тщательно. Запаслись "гражданкой", собрали продукты. Проработали план - решили через Германию двигать во Францию. И когда 6 января 1992 года капитан Дунаев велел обоим собирать вещмешки, они дождались ночи и ушли. Через лес беглецы идти не рискнули - зима. Оленин знал дорогу - до Сгоржелица добрались чуть больше чем за сутки. На вокзал не пошли - начали околачиваться по ночлежкам и местам обогрева местных бомжей. Угощали едой, давали закурить и осторожно спрашивали, как лучше перебраться на ту сторону. Тактика себя оправдала - один из поляков посмотрел на них испытывающе, а потом рассказал, где на речке Нейсе есть брод. - Льда на реке не было, но вода холодная, - Оленин ненадолго замолчал. - Поляк сказал, что там по колено. Не знаю, где у него колени. Пришлось плыть. Я думал, утону. Приятель зубами стучит, я сам дроби выбиваю... В общем, кое-как все же переправились, но остались босиком. Сапоги в воде пришлось сбросить, иначе точно утонули бы. Посмотрели друг на друга и поняли, что до Франции не дотянем. За рекой был немецкий город Гёрлиц. Двое босых беглецов пробрались в многоэтажный дом на окраине и забрались на чердак. Замерзшие, в мокрой одежде, они мгновенно уснули. А когда проснулись, сразу поссорились. Андрей занервничал, психанул и ушел. Просто ушел и все - Оленин его больше никогда не видел. Тогда ему, в общем-то, было все равно, у него начался сильный жар. Он посмотрел вслед товарищу и уснул снова. А через сутки, когда проснулся, увидел, что над ним склонились трое немецких полицейских. "Я же не предатель..." - Они отвезли меня на пограничный пункт - там был человек, который немного по-русски понимал, - говорит Оленин. - Когда узнали, что я русский дезертир, то сразу включили печку, дали сухую одежду, накормили, уложили на кушетку поспать. Позже приехал переводчик, меня допросили и отправили в Баварию. Сначала Оленин попал в лагерь беженцев в городе Циндорф. Это обнесенная колючей проволокой территория в шесть футбольных полей. Пятиэтажные бараки и комнаты на 8 человек. С Олениным все были русские. Все попали сюда по-разному. Кто-то, как и Оленин, дезертировал из части в Германии, кто-то просто нелегально перешел границу. Все подали заявления на политическое убежище и ждали распределения. Все военные, подавшие заявления, должны были среди прочего пройти допросы в немецкой, французской и американской разведке. - Немцы и французы даже ничего не спрашивали, - вспоминает Оленин, - просто поставили штамп. Думал, и у американцев все ограничится простой формальностью. Но ничего подобного. Старый мужик меня битый час допрашивал, в какой части я служил, где она стоит, какие вооружения, сколько людей. Ну и так далее. Но я же не предатель. Сказал очень приблизительное расположение, а про все остальное - дурачком прикинулся. Не знаю, мол, не запомнил. В конце концов он вздохнул и меня отпустил. "Это было золотое время" За последующие 10 лет Оленин сменил несколько лагерей в разных городах. Месяцев через семь он неожиданно обнаружил, что понимает немецкий язык, которого до того не знал, а еще через год уже свободно на нем изъяснялся. Первое место назначения - деревня Бамерсдорф неподалеку от города Форхайма. Там он прожил до 1994 года - было общежитие, была работа на стройке. Платили 18,34 марки в час, а зимой - на две марки больше. Очень неплохо по местным меркам. Мог бы даже снять квартиру, но беженцам этого делать не разрешалось. В общежитии царил интернационал - турки, арабы, албанцы, "совецкие". - Со всеми отношения были нормальные. Кроме албанцев. С албанцами мы всегда дрались. Потому что они - крысы. Они воруют у таких же, как они. Мы их постоянно на этом ловили. В 1994 году Оленину пришел отказ. Ему просто не поверили, что он дезертир. Всем, кто бежал из воинских частей на территории Германии, вид на жительство давали. Но у Оленина не было ни одного документа, подтверждающего его историю. Однако сдаваться Оленин не собирался. На скопленные деньги он нанял адвоката, и все последующие годы обжаловал решение в суде. В тот самый день, когда Оленину отказали, общежитие в Бамерсдорфе сгорело дотла. Пришлось переехать в город Бамберг. Общага находилась практически в центре города, она было больше и лучше. Оленин прожил здесь 8 лет - до осени 2002 года. Три года жил один в комнате площадью 24 квадратных метра. - Это было золотое время. Мне платили пособие - 465 марок в месяц. Вполне можно было жить, даже на адвоката хватало. Даже в футбол играл на первенство района. После каждого матча мы шли в ресторан. У меня обычно не было денег, и менеджер команды всегда за меня платил. Единственное, что омрачало существование, - невозможность работать. Вышел новый закон, по которому разрешения на найм иностранца фирмам нужно было дожидаться восемь недель, и они на это не шли. Я шатался по городу, смотрел телевизор, читал детективы. Или работал нелегально. Придет приятель, к примеру, и говорит: "Хочешь подработать на ремонте дискотеки". Или вентиляционные шахты устанавливать. Или как-то помогал одной бабульке цветы продавать. За это, конечно, платили не так, как на стройке. Обычно по 1000-1200 марок выходило. Я все время надеялся на то, что мне дадут вид на жительство, что смогу пойти учиться, смогу найти нормальную работу. Но в сентябре 2002 года мне отказали окончательно. Я получил предписание переехать в депортационный лагерь в местечке Фюрт неподалеку от Нюрнберга. "Я стал местной знаменитостью" В Фюрт Оленин переехал 2 октября 2002 года. Опять бараки, опять колючая проволока. На воротах охрана. Выйти можно, но только под запись. Покидать Фюрт запрещалось. Оленин увидел за воротами людей, которые потрясали какими-то лозунгами. "Вы нарушаете права человека! Это концлагерь!", - скандировали они. Оказалось, что это общественная организация помощи мигрантам "Караван". В тот день они выступали за закрытие лагеря в Фюрте. Оленин огляделся - действительно концлагерь. Присоединился к манифестантам и почти сразу познакомился с активисткой Клаудией. Она понравилась Оленину, он начал часто приезжать в "Караван", участвовать в акциях, тоже стал активистом и параллельно ухаживал за Клаудией. Через месяц они стали встречаться. Еще чуть позже Оленин стал популярной личностью. Клаудиа организовывала для него встречи с политиками, депутатами, интервью на местном телевидении. Оленина начали приглашать на конгрессы, "круглые столы", несколько раз они с Клаудией даже ездили в Берлин и встречались с депутатами бундестага от партии "зеленых". Все это сильно раздражало лагерное начальство и власти города. Тем более что уезжать из города Оленин не имел права и всегда делал это на свой страх и риск. Так продолжалось до апреля 2003 года. К тому времени, как выяснилось позже, лагерное начальство получило бумаги из российского консульства. Россия признавала Оленина своим гражданином и соглашалась на его депортацию. Однажды, когда Оленин в очередной раз вернулся из Нюрнберга в лагерь, наряд полиции заковал его в наручники и отвез обратно в Нюрнберг в тюрьму. Клаудиа прибежала на свидание в тот же день. И именно тогда они решили пожениться. О нем рассказывали по телевидению, писали в газетах. Невеста развила бурную деятельность, она даже создала специальный фонд, в который понемногу начали стекаться деньги. Но все было тщетно. - В начале мая, когда я был на прогулке в тюремном дворе, мне неожиданно велели вернуться в камеру и переодеться в гражданское, - говорит Оленин. - Потом посадили в машину и отвезли в аэропорт. Я не знал, что мне делать. Если депортация, то они должны были предупредить за две недели. Но меня увозили как-то поспешно. В аэропорту я увидел офис одной из церковных благотворительных организаций. Попросил разрешения с ними поговорить. Мужчина и женщина очень благообразного вида выслушали, связались с "Караваном". Они дали мне 20 евро и 200 рублей. Сказали, что пока я буду лететь, они что-нибудь придумают, что в Москве меня кто-нибудь встретит. Откуда у них рубли, до сих пор понять не могу. Его встретил молодой человек по имени Сергей из какой-то благотворительной организации. На кордоне Оленин предъявил свидетельство на возвращение в Россию. Пограничник пожал плечами и поставил штамп: "Въезд разрешен". "Если получится" - Ты знаешь, я пока летел, думал, что сейчас окунусь в какой-то гарлем, - говорит Оленин. - Все это время новости о России я узнавал только от немецкого телевидения. И складывалось впечатление, что тут сплошная нищета и криминал. А сейчас смотрю - нормально живут люди. Мать, правда, говорит, что у них там, в глубинке, гораздо больше проблем. Все эти годы Оленин не мог связаться с родными. Его семья переехала, и нового адреса Оленин не знал. Писал письмо за письмом, но ни одного из них родные не получили. Найти мать удалось только теперь. Он узнал, что после его побега к матери приехал офицер и забрал все его письма из части. Матери они сказали лишь, что сын пропал без вести. И она подумала, что он умер. И когда Оленин, уже будучи в Москве, впервые позвонил, то мать разрыдалась прямо в трубку. Брат за это время отслужил и сейчас работает в фирме по ремонту медицинской техники. Выросла сестра Таня, которую Оленин никогда не видел. - Мама уже приезжала в Москву, - рассказывает Оленин, - она сначала меня не узнала, а потом сказала, что я на брата очень похож. Плакала, обнимала, а потом спросила: "И что теперь?" Я пожал плечами, а она говорит: "В Кызыле тебе делать нечего. Только спиваться. Поезжай обратно в Германию. Может, потом и брата с сестрой заберешь". Сейчас Оленин живет в гостинице в Подольске. Каждый день он ходит в Комитет солдатских матерей. Просто чтобы что-нибудь делать. Помогает по мелочи. Он уже побывал в военной прокуратуре и оформил явку с повинной за дезертирство. Там очень удивились и теперь думают, что с этим делать. Части, в которой служил Оленин, уже нет. И армии той тоже нет. Скорее всего дело закроют. В крайнем случае попадет под амнистию. Через Комитет солдатских матерей он пытается восстановить российский паспорт. Каждый день он приезжает в паспортный отдел ГУВД, но ответа пока не получил. Недавно в Москву приезжала Клаудиа. На несколько дней по туристической визе. Они согласовали с Олениным дальнейшие планы. Как только он получит паспорт, сразу же оформит вызов. Они поженятся и, как надеется Оленин, он сможет вернуться в Германию уже на законных основаниях. Невеста подыскала ему работу на почте, уже известно, где они будут жить. И тогда он пойдет учиться на инженера-электрика и снова будет играть в футбол. Но сейчас, когда он говорит обо всем этом, то неизменно добавляет: "Если получится".
Читайте также
Комментарии
Прямой эфир