Дмитрию Оленину 30 лет, но выглядит он на все сорок. Он медленно говорит, как будто за годы скитаний по Германии успел забыть русский. Оленин - дезертир. По-армейски - "дизель". Он бежал из своей части в Польше 12 лет назад, и все последние годы посвятил тому, чтобы доказать этот факт немецким властям. Но ему не поверили и выслали в Россию. Сейчас у него нет ни документов, ни работы. Он никогда не видел свою сестру, его девушка осталась в другой стране, а его мать все эти годы думала, что он умер. Но Оленин ни о чем не жалеет, он только ждет возможности вернуться в Германию.
Оленин помнит все даты своей жизни. С тех пор, как родился в Кызыле 30 лет назад. Он был у матери Марии Михайловны первенцем. До 18 лет успел закончить восьмилетку, выучиться на крановщика и поработать на местном автопредприятии. Рос без отца, любил играть в футбол и бегать на короткие дистанции. Служить не рвался, но и не отказывался. И уж точно не собирался быть дезертиром. После армии хотел поступить в институт, стать инженером-электриком, жениться, завести детей. И тогда, переступая порог военкомата, он и предположить не мог, как распорядится им судьба.
- У меня вообще-то отсрочка была, - рассказывает Оленин, - как у единственного кормильца в семье. Брату Витьке было пятнадцать, мать беременная - вот-вот должна была сестренку родить. Мне так в военкомате и сказали: можешь еще три года сюда не являться. Но я подумал: через три года мы с братом, получается, вместе пойдем. Матери тогда совсем туго придется. Берите, говорю, прямо сейчас. Должен был в десант попасть. Но в ноябре опоздал в военкомат на час. Команда уже уехала. На меня тогда впервые как на дезертира посмотрели. И выписали новую повестку на декабрь.
Оленин попал в зенитно-ракетные войска. Сначала была учебка на Украине. Там, к большому удивлению Оленина, "дедовщины" не было никакой. Все по уставу. А вот в Польше, в зенитно-ракетном полку танковой дивизии, куда он попал в июне, все было как раз наоборот. Оленин был единственным "салагой" в отделении. Его гоняли почем зря и "деды", и офицеры.
- "Деды" забирали деньги, офицеры - что-нибудь украдут и быстренько на солдата спишут, - вспоминает дезертир. - Доставалось прилично. Считай, я один выполнял работу за все отделение. С самого утра и до позднего вечера - вкалываешь, вкалываешь... Уже галлюцинации от недосыпа начинались. В общем, не выдержал я.
"Попробуй дернуться - пристрелю"
В первый раз Оленин ушел из части 26 сентября 1991 года. Ушел спонтанно - сидел в подсобке и нечаянно заснул. Когда проснулся, то увидел, что опоздал на вечернюю проверку. "Опять влетит", - подумал он и пошел, "куда глаза глядят". Они глядели в сторону Германии - гарнизон стоял километрах в пятидесяти от границы. Шел пять дней, плутая через поля и перелески. На дорогах старался не появляться, в деревни не заходить. Только сильный голод пригонял его на окраины, где можно было найти яблоко или грушу.
Во время одной из таких вылазок нарвался на работающих в поле мужа с женой. Хотел убежать, но почему-то не стал - было видно, что поляки не собираются причинять ему вред. Оленин на пальцах объяснил, кто он. Мужчина покачал головой, взял за руку и повел в дом. Накормил, дал старые сапоги, плащ и немного денег. Потом пальцем показал, где граница. "Дженькую бардзо", - поблагодарил Оленин и пошел в том направлении.
Городок Сгоржелец стоял на самой границе. В нескольких километрах через речку Нейсе - единая к тому времени Германия. Плащ, прикрывающий гимнастерку и солдатские штаны, позволял свободно чувствовать себя в потоке гражданских.
- Я пришел на вокзал, - вспоминает Оленин, - но не имел ни малейшего понятия, как попасть на другую сторону. У меня был только военный билет, с ним бы через границу не пустили. Принялся просто наблюдать за тем, что происходит. Заметил, что иногда к проводницам подходят люди, о чем-то разговаривают, спорят, упрашивают, а потом садятся в вагон. Я набрался духу и уже собрался тоже подойти поговорить, но тут началась полицейская облава.
На самом деле облава была на румын, также пробиравшихся в Германию. В тот день поляки их взяли много, вместе с ними попался и Оленин. Перелистав военный билет, усатый польский полицейский расхохотался, похлопал по плечу, заковал в наручники и отправил в Варшаву. Через три дня приехал прапорщик с особистом. Наручники особист снял, но предупредил: "Попробуй дернуться - пристрелю, не раздумывая". В полку - сразу на гауптвахту, а потом на полтора месяца в психушку на экспертизу. Несколько раз допрашивал военный прокурор. Пугал дисбатом, но скоро вышла амнистия, и Оленин перед законом оказался чист.
"Ни в какой Карабах я не поеду"
Командир подразделения капитан Дунаев отдал подчиненным негласный приказ: Оленина не трогать. И хотя окружающие относились к нему с подозрением и презрением, Оленин обрадовался. Как выяснилось, рано. Через несколько дней Дунаев вызвал его к себе и посадил перед чистым листом бумаги. На дивизию пришла разнарядка: 110 добровольцев в Нагорный Карабах. В Карабахе тогда шла война. "Пиши, - спокойно сказал Дунаев, - или я тебе устрою неисполнение какого-нибудь приказа. Два года дисбата гарантирую". Оленин сразу написал. А когда вернулся в казарму, решил: ни в какой Карабах я не поеду.
- В штабе полка служил мой земляк, - рассказывает Оленин. - Его звали Андрей, он был на полгода старше. Мы не очень дружили, но все же земляки, общались. Его тоже заставили рапорт написать. Как-то раз я ему намекнул, что собираюсь бежать. Он сразу за мой рукав уцепился. Я с тобой, говорит.
Готовились тщательно. Запаслись "гражданкой", собрали продукты. Проработали план - решили через Германию двигать во Францию. И когда 6 января 1992 года капитан Дунаев велел обоим собирать вещмешки, они дождались ночи и ушли. Через лес беглецы идти не рискнули - зима. Оленин знал дорогу - до Сгоржелица добрались чуть больше чем за сутки. На вокзал не пошли - начали околачиваться по ночлежкам и местам обогрева местных бомжей. Угощали едой, давали закурить и осторожно спрашивали, как лучше перебраться на ту сторону. Тактика себя оправдала - один из поляков посмотрел на них испытывающе, а потом рассказал, где на речке Нейсе есть брод.
- Льда на реке не было, но вода холодная, - Оленин ненадолго замолчал. - Поляк сказал, что там по колено. Не знаю, где у него колени. Пришлось плыть. Я думал, утону. Приятель зубами стучит, я сам дроби выбиваю... В общем, кое-как все же переправились, но остались босиком. Сапоги в воде пришлось сбросить, иначе точно утонули бы. Посмотрели друг на друга и поняли, что до Франции не дотянем.
За рекой был немецкий город Гёрлиц. Двое босых беглецов пробрались в многоэтажный дом на окраине и забрались на чердак. Замерзшие, в мокрой одежде, они мгновенно уснули. А когда проснулись, сразу поссорились. Андрей занервничал, психанул и ушел. Просто ушел и все - Оленин его больше никогда не видел. Тогда ему, в общем-то, было все равно, у него начался сильный жар. Он посмотрел вслед товарищу и уснул снова. А через сутки, когда проснулся, увидел, что над ним склонились трое немецких полицейских.
"Я же не предатель..."
- Они отвезли меня на пограничный пункт - там был человек, который немного по-русски понимал, - говорит Оленин. - Когда узнали, что я русский дезертир, то сразу включили печку, дали сухую одежду, накормили, уложили на кушетку поспать. Позже приехал переводчик, меня допросили и отправили в Баварию.
Сначала Оленин попал в лагерь беженцев в городе Циндорф. Это обнесенная колючей проволокой территория в шесть футбольных полей. Пятиэтажные бараки и комнаты на 8 человек. С Олениным все были русские. Все попали сюда по-разному. Кто-то, как и Оленин, дезертировал из части в Германии, кто-то просто нелегально перешел границу. Все подали заявления на политическое убежище и ждали распределения. Все военные, подавшие заявления, должны были среди прочего пройти допросы в немецкой, французской и американской разведке.
- Немцы и французы даже ничего не спрашивали, - вспоминает Оленин, - просто поставили штамп. Думал, и у американцев все ограничится простой формальностью. Но ничего подобного. Старый мужик меня битый час допрашивал, в какой части я служил, где она стоит, какие вооружения, сколько людей. Ну и так далее. Но я же не предатель. Сказал очень приблизительное расположение, а про все остальное - дурачком прикинулся. Не знаю, мол, не запомнил. В конце концов он вздохнул и меня отпустил.
"Это было золотое время"
За последующие 10 лет Оленин сменил несколько лагерей в разных городах. Месяцев через семь он неожиданно обнаружил, что понимает немецкий язык, которого до того не знал, а еще через год уже свободно на нем изъяснялся. Первое место назначения - деревня Бамерсдорф неподалеку от города Форхайма. Там он прожил до 1994 года - было общежитие, была работа на стройке. Платили 18,34 марки в час, а зимой - на две марки больше. Очень неплохо по местным меркам. Мог бы даже снять квартиру, но беженцам этого делать не разрешалось. В общежитии царил интернационал - турки, арабы, албанцы, "совецкие".
- Со всеми отношения были нормальные. Кроме албанцев. С албанцами мы всегда дрались. Потому что они - крысы. Они воруют у таких же, как они. Мы их постоянно на этом ловили.
В 1994 году Оленину пришел отказ. Ему просто не поверили, что он дезертир. Всем, кто бежал из воинских частей на территории Германии, вид на жительство давали. Но у Оленина не было ни одного документа, подтверждающего его историю. Однако сдаваться Оленин не собирался. На скопленные деньги он нанял адвоката, и все последующие годы обжаловал решение в суде.
В тот самый день, когда Оленину отказали, общежитие в Бамерсдорфе сгорело дотла. Пришлось переехать в город Бамберг. Общага находилась практически в центре города, она было больше и лучше. Оленин прожил здесь 8 лет - до осени 2002 года. Три года жил один в комнате площадью 24 квадратных метра.
- Это было золотое время. Мне платили пособие - 465 марок в месяц. Вполне можно было жить, даже на адвоката хватало. Даже в футбол играл на первенство района. После каждого матча мы шли в ресторан. У меня обычно не было денег, и менеджер команды всегда за меня платил. Единственное, что омрачало существование, - невозможность работать. Вышел новый закон, по которому разрешения на найм иностранца фирмам нужно было дожидаться восемь недель, и они на это не шли. Я шатался по городу, смотрел телевизор, читал детективы. Или работал нелегально. Придет приятель, к примеру, и говорит: "Хочешь подработать на ремонте дискотеки". Или вентиляционные шахты устанавливать. Или как-то помогал одной бабульке цветы продавать. За это, конечно, платили не так, как на стройке. Обычно по 1000-1200 марок выходило. Я все время надеялся на то, что мне дадут вид на жительство, что смогу пойти учиться, смогу найти нормальную работу. Но в сентябре 2002 года мне отказали окончательно. Я получил предписание переехать в депортационный лагерь в местечке Фюрт неподалеку от Нюрнберга.
"Я стал местной знаменитостью"
В Фюрт Оленин переехал 2 октября 2002 года. Опять бараки, опять колючая проволока. На воротах охрана. Выйти можно, но только под запись. Покидать Фюрт запрещалось. Оленин увидел за воротами людей, которые потрясали какими-то лозунгами. "Вы нарушаете права человека! Это концлагерь!", - скандировали они. Оказалось, что это общественная организация помощи мигрантам "Караван". В тот день они выступали за закрытие лагеря в Фюрте.
Оленин огляделся - действительно концлагерь. Присоединился к манифестантам и почти сразу познакомился с активисткой Клаудией. Она понравилась Оленину, он начал часто приезжать в "Караван", участвовать в акциях, тоже стал активистом и параллельно ухаживал за Клаудией. Через месяц они стали встречаться.
Еще чуть позже Оленин стал популярной личностью. Клаудиа организовывала для него встречи с политиками, депутатами, интервью на местном телевидении. Оленина начали приглашать на конгрессы, "круглые столы", несколько раз они с Клаудией даже ездили в Берлин и встречались с депутатами бундестага от партии "зеленых". Все это сильно раздражало лагерное начальство и власти города. Тем более что уезжать из города Оленин не имел права и всегда делал это на свой страх и риск.
Так продолжалось до апреля 2003 года. К тому времени, как выяснилось позже, лагерное начальство получило бумаги из российского консульства. Россия признавала Оленина своим гражданином и соглашалась на его депортацию. Однажды, когда Оленин в очередной раз вернулся из Нюрнберга в лагерь, наряд полиции заковал его в наручники и отвез обратно в Нюрнберг в тюрьму.
Клаудиа прибежала на свидание в тот же день. И именно тогда они решили пожениться. О нем рассказывали по телевидению, писали в газетах. Невеста развила бурную деятельность, она даже создала специальный фонд, в который понемногу начали стекаться деньги. Но все было тщетно.
- В начале мая, когда я был на прогулке в тюремном дворе, мне неожиданно велели вернуться в камеру и переодеться в гражданское, - говорит Оленин. - Потом посадили в машину и отвезли в аэропорт. Я не знал, что мне делать. Если депортация, то они должны были предупредить за две недели. Но меня увозили как-то поспешно. В аэропорту я увидел офис одной из церковных благотворительных организаций. Попросил разрешения с ними поговорить. Мужчина и женщина очень благообразного вида выслушали, связались с "Караваном". Они дали мне 20 евро и 200 рублей. Сказали, что пока я буду лететь, они что-нибудь придумают, что в Москве меня кто-нибудь встретит. Откуда у них рубли, до сих пор понять не могу.
Его встретил молодой человек по имени Сергей из какой-то благотворительной организации. На кордоне Оленин предъявил свидетельство на возвращение в Россию. Пограничник пожал плечами и поставил штамп: "Въезд разрешен".
"Если получится"
- Ты знаешь, я пока летел, думал, что сейчас окунусь в какой-то гарлем, - говорит Оленин. - Все это время новости о России я узнавал только от немецкого телевидения. И складывалось впечатление, что тут сплошная нищета и криминал. А сейчас смотрю - нормально живут люди. Мать, правда, говорит, что у них там, в глубинке, гораздо больше проблем.
Все эти годы Оленин не мог связаться с родными. Его семья переехала, и нового адреса Оленин не знал. Писал письмо за письмом, но ни одного из них родные не получили. Найти мать удалось только теперь. Он узнал, что после его побега к матери приехал офицер и забрал все его письма из части. Матери они сказали лишь, что сын пропал без вести. И она подумала, что он умер. И когда Оленин, уже будучи в Москве, впервые позвонил, то мать разрыдалась прямо в трубку. Брат за это время отслужил и сейчас работает в фирме по ремонту медицинской техники. Выросла сестра Таня, которую Оленин никогда не видел.
- Мама уже приезжала в Москву, - рассказывает Оленин, - она сначала меня не узнала, а потом сказала, что я на брата очень похож. Плакала, обнимала, а потом спросила: "И что теперь?" Я пожал плечами, а она говорит: "В Кызыле тебе делать нечего. Только спиваться. Поезжай обратно в Германию. Может, потом и брата с сестрой заберешь".
Сейчас Оленин живет в гостинице в Подольске. Каждый день он ходит в Комитет солдатских матерей. Просто чтобы что-нибудь делать. Помогает по мелочи. Он уже побывал в военной прокуратуре и оформил явку с повинной за дезертирство. Там очень удивились и теперь думают, что с этим делать. Части, в которой служил Оленин, уже нет. И армии той тоже нет. Скорее всего дело закроют. В крайнем случае попадет под амнистию. Через Комитет солдатских матерей он пытается восстановить российский паспорт. Каждый день он приезжает в паспортный отдел ГУВД, но ответа пока не получил.
Недавно в Москву приезжала Клаудиа. На несколько дней по туристической визе. Они согласовали с Олениным дальнейшие планы. Как только он получит паспорт, сразу же оформит вызов. Они поженятся и, как надеется Оленин, он сможет вернуться в Германию уже на законных основаниях. Невеста подыскала ему работу на почте, уже известно, где они будут жить. И тогда он пойдет учиться на инженера-электрика и снова будет играть в футбол. Но сейчас, когда он говорит обо всем этом, то неизменно добавляет: "Если получится".