Если вы собрались на спектакль умного современного постановщика по модной современной пьесе, не обольщайтесь. В лучшем случае вы провалитесь в окутанные туманом экзистенциальные бездны, в худшем - будете сметены могучим потоком сознания, в любом - с трудом сможете пересказать сюжет. Пережить шок вам наверняка удастся, всплакнуть или посмеяться -- вряд ли. Для этих зрительских нужд в мировой литературе существуют другие пьесы. Например, такие неплохие и нескучные, как "Собака на сене" или "Двенадцатая ночь". Сумрачный (и талантливый) режиссер литовского происхождения Миндаугас Карбаускис поставил сумрачную (и невнятную) швейцарскую пьесу "Синхрон" так, словно имел дело с какой-нибудь "Комедией ошибок". Большое ему за это человеческое спасибо.
Драматургический опус патентованного интеллектуала, наследника традиций Фриша и Дюрренматта, лауреата всевозможных литературных премий и прочая и прочая и прочая Томаса Хюрлимана трактует жизнь человека как набор сплошных клише. Все, что ты сказал и почувствовал, уже было бессчетное количество раз сказано и почувствовано другими. Или еще страшнее - чувствуется и говорится сейчас. Жизнь - сплошной синхрон, в котором Х может озвучить Y, а Z - N. Эта вынесенная в заголовок пьесы мысль для полноты картины снабжается ироническим обертоном. Главные герои "Синхрона" Фрунц и Сибилла работают в небольшой студии по озвучке порнофильмов. Вот они стоят перед микрофонами и старательно имитируют страсть и похоть: ("О, бэби, я возьму тебя сзади"). А вот, завершив работу, начинают выяснять собственные отношения. Но зазор тут только кажущийся - и там и здесь (и в студии и в жизни) герои повторяют банальности. Между "я тебя люблю" и "возьми меня сзади" большой разницы нет. И то и другое было уже бессчетное количество раз произнесено представителями homo sapience, и как назло примерно в одних и тех же предлагаемых обстоятельствах.
Кульминацией этого пессимистического взгляда на жизнь становится сцена, в которой две пары - одна (Фрунц и Сибилла), существующая в настоящем, другая (их родители) в прошлом тридцатилетней давности, - оказываются вдруг рядом за столиками некоего венецианского ресторана, а официант, предусмотрительно названный тут Труффальдино, мечется меж двух столов и двух времен, ощущая себя в одном из них стройным молодцем, а в другом дряхлым старцем. И там и тут он слышит одни и те же речи, одни и те же упреки, одни и те же оправдания, одну и ту же безысходную банальность. Я хочу тебя, детка... Ты опять ревнуешь меня, кретин...
Проблема, как говорится, поднята серьезная. Я бы даже сказала, неразрешимая, ибо других слов, кроме тех, которые были уже когда-то и кем-то сказаны, у человечества для Хюрлимана нет. Но как, позвольте, все это играть? Ведь без сомнения содержащаяся в "Синхроне" претензия на экзистенциальную глубину с неизбежностью разбивается об отсутствие в пьесе такого немаловажного элемента экзистенциальной драмы, как личность. Личность неповторима. В "Синхроне" все похожи друг на друга - родители на своих взрослых детей, дети на своих сотрудников по порноозвучке, все вместе - на героев мыльных сериалов. Клише, еще клише. Какие уж тут личности. Карбаускис справляется с драматургической шарадой Хюрлимана просто, неожиданно и остроумно. В дробной, лишенной интриги пьесе он вдруг ясно различает структуру классической европейской комедии.
На чем строится комедия? На бесконечных подменах, путанице, кви про кво. На двойничестве - посчитайте, сколько в пьесах великих комедиографов действует близнецов. Герой комедии - функция: тебя все время принимают за кого-то другого, а другого, соответственно, за тебя. Вот и в "Синхроне" Карбаускиса то же самое. Разобраться в путанице помогает какой-нибудь ловкий и изобретательный слуга. В спектакле он тоже налицо: вездесущего дзанни, последовательно принимающего облик 1) официанта, 2) владельца порностудии, 3) встречного крестьянина, 4) вообще не пойми кого, играет один из лучших артистов "Табакерки" Андрей Смоляков. Все остальные - Евгений Киндинов, Никита Зверев, Полина Медведева, Ольга Блок-Миримская - тоже играют неплохо. В спектакле Карбаускиса они чувствуют себя как рыба в воде - дурачатся, веселятся, вылезают из чужой кровати, в которую были заброшены прихотливой волею пьесы, и немедленно прячутся в шкаф. Дополнительного смысла в этом не сыскать, зато получается новый театральный жанр - что-то среднее между осовремененной комедией дель арте и иронически обыгранной мыльной оперой. И то и другое существует у Карбаускиса в полном синхроне с текстом пьесы, который не был подвергнут остроумным постановщиком никаким особенным переделкам. Он не кромсал его, он лишь внимательно всмотрелся и попытался доказать: в пьесе самого забубенного интеллектуала всегда можно отыскать структуру классической драмы, опереться на нее, поднатужиться и поставить спектакль, который не только литературоведам, семиотикам, структуралистам, экзистенциалистам, но даже зрителям совершенно не стыдно показать.