Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Происшествия
Средства ПВО за ночь сбили 293 дрона над Калужской областью
Мир
В МИД РФ обвинили страны Запада в пиратстве на государственном уровне
Мир
В Литве решили отказаться от приема мигрантов по программе Евросоюза
Армия
ВС РФ поразили объекты ВПК и логистики ВСУ в Киеве и трех областях Украины
Мир
Президент Монголии объявил о своей отставке
Мир
Мерц занял последнее место в рейтинге немецких политиков
Мир
В МИД РФ назвали надуманными причины отказа Зеленского от поездки в Москву
Мир
В ГД сообщили о возможном сроке для Каллас в РФ за слова об участниках СВО
Мир
В Гамбурге свидетель описал арендаторов яхты для подрыва «Северных потоков»
Происшествия
Силы ПВО сбили более 50 беспилотников при атаках на промзоны Уфы и Салавата
Мир
Вэнс исключил затягивание войны с Ираном более чем на два года
Мир
В Италии оппозиция призвала заблокировать сайт «Миротворец»
Общество
Умерла мать основателя группы «Ласковый май» Валентина Кузнецова
Мир
Посол КНР в РФ прокомментировал предстоящую встречу Си Цзиньпина и Путина на АТЭС
Мир
Болгария добилась исключения двух российских банков из санкционного списка ЕС
Мир
Лавров рассказал о нецензурной оценке Саакашвили со стороны Стубба
Общество
Адвокат предупредил о рисках для руководителей после продажи бизнеса
Мир
Вэнс заявил об отсутствии нужды у американцев строить бункеры

Жизнь оказалась длинной

Список выдающихся режиссеров, так ни разу и не побывавших в Первопрестольной, благодаря Чеховскому фестивалю скоро окажется совершенно пуст. Среди последних в этом списке оказался руководитель берлинского "Фольксбюне" Франк Касторф. Его встреча с русским зрителем стала для обоих серьезным испытанием на прочность. Особенно если учесть, что в Москву привезли не что-нибудь, а касторфскую интерпретацию самого опасного романа всех времен и народов - "Мастер и Маргарита". В театре редко встретишь придумку, которую можно было бы запатентовать как некое изобретение или цирковой трюк. У Касторфа такая придумка есть. Действие его последних постановок происходит не только в пространстве театра, но еще и на большом экране...
0
Озвучить текст
Выделить главное
Вкл
Выкл
Список выдающихся режиссеров, так ни разу и не побывавших в Первопрестольной, благодаря Чеховскому фестивалю скоро окажется совершенно пуст. Среди последних в этом списке (the last, but not the least - непременно уточнили бы англичане) оказался руководитель берлинского "Фольксбюне" Франк Касторф. Его встреча с русским зрителем стала для обоих серьезным испытанием на прочность. Особенно если учесть, что в Москву привезли не что-нибудь, а касторфскую интерпретацию самого опасного романа всех времен и народов - "Мастер и Маргарита". Случилось так, что буквально несколькими днями раньше, на Венском фестивале, я посмотрела премьеру другого спектакля маэстро - "Forever young" по "Сладкоголосой птице юности" Теннесси Уильямса. Он произвел на меня ошеломляющее впечатление. В театре редко встретишь придумку, которую можно было бы запатентовать как некое изобретение или цирковой трюк. У Касторфа такая придумка есть. Действие его последних постановок происходит не только в пространстве театра, но еще и на большом экране, на который сценическая жизнь, то явленная зрителям, а то и скрытая за кулисами или за какой-нибудь дверью, проецируется в режиме реального времени. Камера-соглядатай лезет персонажам в самые души и преследует в самых интимных местах, включая сортир. Средние планы, крупные планы, фрагменты, фрагменты, фрагменты... Этим фрагментами могут оказаться ступни ног, а может и глаз героини, из которого острым краешком зеркала герой вынимает песчинку. Придуманный режиссером кунштюк, безусловно, расширил выразительные средства театра, но в нем, как мне кажется, есть и еще один важный смысл. Артистическая игра в ее высоких проявлениях стала нынче столь тонкой, детальной и достоверной, что большая, а попросту говоря, обычная сцена ее нередко убивает. Русский психологический театр попытался решить эту проблему, спрятавшись в пространство малой сцены. Туда по разным причинам заховали себя и Фоменко, и Гинкас, и Васильев, и Фокин. И вот руководитель "Фольксбюне", образцово-показательный левак, то и дело поднимающий на уши весь Берлин и увешавший подведомственный ему театр красными флагами, совершил неожиданный прорыв в судьбе психологической традиции. Он объединил энергетику большого сценического пространства с предельной достоверностью актерской игры (ведь на экране видно движение каждого лицевого мускула). Стоит принять во внимание, что такую потрясающую труппу, какую собрал Касторф в "Фольксбюне", не только в Германии, но и во всей Европе, пожалуй, не сыскать. Движение лицевых мускулов этих артистов стоит увидеть на экране. Теперь о стилистике. Немецкий театр вообще замечателен тем, что позволяет современности - во всех ее привлекательных и неприглядных проявлениях - врываться на сцену. Этот театр всегда актуален. Во всяком случае он актуален эстетически. В случае с Касторфом он еще и близок актуальному искусству. Тому, что делает этот сценических дел хулиган, более всего подошло бы определение "театральный поп-арт". Он едва ли не первый в истории умело перемешал на подмостках все визуальные клише современной культуры, и все они обнаружили у него свою театральную природу. Вот и отдающее приторным романтизмом название "Сладкоголосая птица юности" заменено у Касторфа на энергичное, как слоган, "Forever young". Теннесси Уильямс поднял некогда на недосягаемую высоту драматургическую составляющую американское кино - значительная часть его пьес, у которых обычная голливудская продукция в ногах не валялась, была превращена в сценарии и экранизирована. Касторф сделал обратный ход - он взглянул на пьесу Уильямса сквозь призму нынешней, вездесущим Голливудом сформированной культуры. История о стареющей кинозвезде, не могущей проснуться без виски, жить без гашиша и заснуть без мужчины, и ее молодом жиголо Чарльзе Уэйне в спектакле "Фольксбюне" то и дело напоминает иронически преподанный американский фильм - причем разом и вестерн, и мелодраму, и сериал, и даже эротический ролик. Чего стоит папенька одной из героинь, в облике которого - эдакий боров с малюсенькими глазками и щербатым лицом - представлены все обыватели, преступники и шерифы американского Юга. Или сама кинозвезда, превращенная в незлую пародию на Мерилин Монро - ее коротенькое платьице развевается на сценическом ветру. Или декорация - двухъярусный коттедж у озера, снабженный для порядка американским флагом, окруженный пальмами и шезлонгами и обрамленный со всех сторон желтой клеенчатой тканью, очень пошедшей бы ресторану "Макдоналдс". Все эти визуальные клише Касторф легко и изящно (так и хочется написать - волшебно) превращает в настоящее искусство. Поп-арт и жизнь человеческого духа не противоречат у него друг другу, они парадоксальным образом сливаются воедино: было клише - стала личность. Роль юного жиголо-Адониса Чарльза Уэйна Касторф отдает великому артисту нашей с вами современности Мартину Вуттке (он уже несколько раз приезжал в Москву, кто не видел - сам виноват). Вуттке гениален, но он не молод и не особенно красив - лысеющий брюнет, нацепивший на себя светлый парик, темные очки и белый молодящий костюмчик. Больше всего на свете этот жиголо боится физического распада. В какой-то момент он проводит рукой по своим жидким волосам и, поняв, что они опять вылезают, начинает кричать, как не кричат в самых разухабистых фильмах ужаса. Cтареющая актриса у Касторфа, наоборот, молода, но уже прожила и истрепала свою жизнь. Все наоборот, все совсем не так, как у Уильямса, и этот возрастной кульбит придает пьесе неожиданную глубину. Главным в ярком, броском и динамичном, как рекламный клип, спектакле становится ощущение быстро утекающей жизни. Молод ты или стар - так ли уж важно. Время все равно по-мандельштамовски, как морской песок, просыпается у героев сквозь пальцы, и они то и дело впадают по этому поводу в истерику, наивно полагая, что причиной отчаяния послужило нечто иное. "Мастер и Маргарита" уступает "Forever young", что неудивительно. Этот роман, автор которого готов был отдать Москву во власть Сатаны, лишь бы избавить ее от власти плебеев и критиков неарийского происхождения, еще никто и никогда не поставил хорошо. И не поставит. В нем словно бы содержится какой-то фермент, неизменно превращающий самые возвышенные режиссерские намерения в театральную пошлость. Стоит заметить, что Касторф пошлости избежал максимально. На чем забугорные режиссеры спотыкаются неизбежно, так это исторический фон "Мастера и Маргариты". Для них что 20-е годы, что 50-е - все одно. И это обидно до слез. Булгаков тот еще мифотворец, но бытописатель он гениальный. Немецкий постановщик на фон облокотился. Он создал абсолютно современную и привычную для пришедшего в театр зрителя визуальную среду - какой-то бар-кафе при кинотеатре с огнями, пластиковыми стульями и неоновой вывеской "I want to believe". Встреча с Сатаной может случиться везде и всегда - да хоть сейчас посреди иномарок, небоскребов и особняков лужковской Москвы. В чем смысл этой встречи - куда более сложный вопрос. На него не помогает ответить ни явный намек на то, что все герои - потенциальные, а может, и реальные пациенты клиники Стравинского (патология, в том числе и психопатология, - то, в чем Касторф и его артисты куда как сильны), ни неизбежное и несколько неожиданное двойничество спектакля - (Мастер оказывается Понтием Пилатом, Бездомный - Левием Матвеем, Бегемот - Иудой, Воланд - Афранием). Двойничества (пусть не эти - другие) есть в каждой второй, если не первой инсценировке булгаковского романа. И что? Из блестящих картин и фрагментов общая картина не складывается. Экран по-прежнему выразителен, но не спасителен. Метафизическая путаница Булгакова оказывается у Касторфа еще большей путаницей. В этой русско-немецкой дьявольщине сам Воланд ногу сломит. Life is long - утверждал режиссер в спектакле по Уильямсу. В этом утверждении, появляющемся в самом финале в виде бегущей строки, - и наивный оптимизм, и мудрое мироприятие, и опасное заблуждение. Конечно длинна, но ведь не бесконечна. По-моему, немецкий провокатор и левак понимает это не хуже нас с вами. Он и сам wants to believe. Но это куда сложнее, чем ставить спектакли. Даже такие блестящие, как спектакли "Фольксбюне".
Читайте также
Комментарии
Прямой эфир