К этому спектаклю надо привыкнуть. Этот спектакль должен раздражать. Его можно не полюбить вообще. Любить сразу невозможно и не нужно. Неприятие есть составная часть того пути, который должен проделать зритель, чтобы в финале - вопреки всем законам эстетики - пережить состояние, близкое к катарсису.
Петер Конвичный, один из столпов оперной режиссуры (как и все непредсказуемо талантливые люди, столп шаткий и грозящий в любой момент похоронить под кровлей своих экспериментов все зрительские ожидания), поставил "Аиду" около десяти лет назад в славном музыкальными традициями австрийском городе Грац. На Wienner Festwochen спектакль идет в несколько подновленном виде и именуется спецпродукцией фестиваля. Всем, однако, ясно: "Аида" - это ремейк. Можно представить себе, какое впечатление производила она на премьерных зрителей, если встреча с ней впечатляет до сих пор. И дело не в радикальности концепции - по этой части у нас одна "Геликон-опера" исправно выполняет и перевыполняет план. Дело в том, что радикальный ход оказывается в исполнении маэстро продуктивным. Конвичный удивляет, чтобы убедить. В какой-то момент ловишь себя на мысли, что сам давно уже начал существовать по законам, режиссером над "Аидой" поставленным.
Перед каждым представлением на Wienner Festwochen выдают шелковые платочки с узелком на память (рекламная акция какого-то оператора мобильной связи). Здесь, на "Аиде" их можно использовать по назначению - утирать слезы, сморкаться, особо нервным отирать холодный пот со лба. Ориентальный фон и эпический размах оперы уничтожены и забыты. Рабыня Аида до боли напоминает рабыню Изауру, помещенную в европейский буржуазный контекст. Действие происходит в ослепительно белом и практически пустом кабинете (сценография Йорга Коссдорфа), посреди которого стоит единственный предмет мебели - диван, накрытый ярко-красной плюшевой накидкой. На нем разворачивается не только история любви, но и история Египта. Радамес будет взбираться на него, как на пьедестал, для страстных ламентаций. Отец Аиды Амонасро сорвет с него накидку и запахнется в нее, как в порфиру. Здесь, на этом диванчике случится безбожно и антиисторично травестированный режиссером обряд посвящения Радамеса. С этого диванчика Аида и ее возлюбленный отправятся на встречу с вечностью.
Верховный жрец Рамфис похож у Конвичного на протестантского пастора (носит наглухо застегнутый сюртук). Дочь фараона Амнерис - на стервозную и корпулентную дочь номенклатурного работника (носит безвкусное черное платье с рюшами). Сам Радамес - на толстого клерка в летний период (носит белую рубашечку с короткими рукавами - все-таки Египет, жара). Уж куда ему на берегах священных Нила с Эфиопией воевать, ему бы - если поместится - лежать на диване да петь любовные арии, в пародийно-романтическом волнении прислонясь спиной к белой двери. Большая массовая сцена избрания Радамеса, как несложно догадаться, не является массовой. Все - и знаменитая, сопровождаемая арфой молитва, и энергичные призывы Рамфиса, и хор жрецов "Боги, победу дайте нам" - доносится из-за сцены. Чуть позже Амнерис передаст полководцу трогательного плюшевого слоника с бивнями - вот вам и все Радамесово войско.
Дальше - больше. Вот вам - инициация Радамеса. В кульминационный момент Рамфис с неправдоподобно важным видом, повернувшись к залу лицом, начинает совершать на диванчике сексуальный акт с одной из жриц. Потом он помещает на свое место будущего героя. И герой - с видом несколько ошарашенным - продолжает дело наставника. Дело наконец сделано. Торжественно воздев над головами священный меч, инициированный полководец и жрец покидают сцену. Вслед за ними на полусогнутых, свернув белую простынку, предусмотрительно постеленную на диванчик, за кулисы отправляется и дефлорированная жрица. Патетика сцены не просто снижена, она уничтожена, а до этого с особым цинизмом осквернена.
Празднование победы египтян напоминает празднование Нового года в фильме "Карнавальная ночь". Под звуки победного марша на подмостки сыпется конфетти, а фараон в клоунской шапочке и жрец в дурацком колпаке ("Здравствуй, Бим!" - "Здравствуй, Бом!"), кажется, вот-вот запоют арию "Смейся, паяц" из оперы Леонкавалло. Как и положено после праздника, начинается пьяный угар. Жрец заваливает на диванчик Амнерис. Фараон заливает их шампанским. Все трое бьются в падучей. Появляется Аида с огромной щеткой и начинает в прямом смысле выметать со сцены весь этот бардак. Подавленный зритель уже не знает, возмущаться ему или радоваться. Как вдруг в ходе спектакля происходит жанровый слом.
В появившемся после кровопролитного сражения окровавленном Радамесе и его изодранном в клочья слоненке нет ничего победительного. Он практически неотличим от побежденного им и тоже в клочья изодранного Амонасро. Он только что видел смерть. Прислонившись друг к другу спинами, Радамес и Аида поют горестно и безнадежно. И ты уже безоговорочно веришь в их любовь. Все, что бы ни происходило на сцене, дальше воспринимается на фоне настоящих, а не театрализованных, как казалось сначала, чувств героев. Настоящего, а не бутафорского их страдания. То, во что превратил Конвичный шедевр Верди вначале, по аналогии с "мещанской драмой" правильнее всего было бы назвать "мещанской трагедией". То, во что он превращает его в конце, сопоставимо с романтической трагедией Шиллера "Коварство и любовь". Мещанская история обретает величие, и на белые стены теперь спроецирован Сфинкс. Ближе к финалу Амнерис, в отчаянии проклинающая бесчеловечность жрецов и поверившая в настоящую любовь, разрушает белый кабинет и припадает с стопам служанки и ее возлюбленного. За кабинетом обнажается темное и неприглядное закулисье, задняя дверь которого распахивается прямо на улицу. Там, за этой дверью стоят мусорные баки, ездят машины, ходят люди. Туда в этот мир, расположенный за пределами театра, уйдут под финальные такты оперы Аида и Радамес.
Конвичный оскверняет классику, чтобы потом очиститься оскверненным им же искусством. Это сложный и опасный путь, и в драматическом театре он пройден уже не однажды. В оперном пройти его сложнее. Музыку не подвергнешь радикальным купюрам и не интонируешь, как текст Чехова или Шекспира. Она диктует свои законы. Она вступает с происходящим на сцене в конфликт, существует отдельно от происходящего, звучит контрапунктом к нему, но в финале все же сливается с режиссурой в одно неразрывное целое. Утирая слезы, отирая пот, плюясь и чертыхаясь, зритель проходит на спектакле Конвичного все этапы взаимоотношения с современным искусством - от возмущения до привыкания, от привыкания до понимания: великая музыка Верди и текущая за дверью театра обыденная наша жизнь с ее машинным гулом, мусорными баками да бог знает чем еще - все это из одной оперы. Она называется - "Аида".