Великие режиссеры все еще живы, но время великих спектаклей, заставляющих огромный зал в унисон смеяться и плакать, видимо, ушло. Вряд ли это случилось только потому, что у великих режиссеров не осталось пороха в пороховницах. Некоторые из них еще о-го-го. Но сама система координат, в которых возник театр 70-х (ведь воспоминаниями именно об этом театре мы все еще живем и грезим), расшаталась. Роберт Стуруа - полпред этого самого театра в наших временах. Его постановка пьесы Беккета убеждает еще раз: великих спектаклей больше не будет.
Мой двухлетний сын как-то раз, когда у нас были гости, взял меня за руку, отвел в другую комнату, встал на табуреточку и начал говорить что-то на своем тарабарском языке. Послушав его для приличия и решив, что он просто хочет привлечь к себе внимание, я поспешила ретироваться. Зря. Он немедленно вернул меня, опять взобрался на "пьедестал" и продолжил свое "а-кадите-само-кагати". Это, как выяснилось, было содержательное высказывание со своим началом, серединой и финалом. Но, Боже мой, о чем он тогда поведал? Примерно в таком же положении я все чаще ощущаю себя на спектаклях Роберта Стуруа. Это все не просто так. Он явно что-то имеет в виду. Сейчас мы, видимо, подходим к самому главному. Зуб даю, только что случилась кульминация. Еще чуть-чуть и все окончательно прояснится. Но тщетно. "Не говорите загадками, вы меня изводите!" - воскликнул бы в этой ситуации М.М. Жванецкий.
В случае с "Годо" дело осложняется тем, что загадками (правда, совсем иного рода!) говорит сам Беккет. Этот мистик-скептик, не уверенный в реальности потустороннего мира, но упорно желающий вступить с ним в непосредственный контакт, стал последнее время главным автором Стуруа (в начале этого сезона он выпустил в Et Cetera "Последнюю ленту Крэппа" с Александром Калягиным в главной роли). Такое предпочтение знаменательно. На склоне лет Стуруа решил (и правильно решил) задуматься о вечном. Он хочет поведать нам нечто о смысле жизни. Он делает это страстно и с напором. Его режиссерский почерк временами, как прежде, тверд. Отдельные слова и фразы можно даже разобрать. Но смысл театрального высказывания в целом остается темен - тут сам Годо ногу сломит.
Вот то немногое, что удалось понять. Владимир и Эстрагон, переименованные Стуруа в Диди и Гого, - это такие оборванцы-клоуны с марионеточной пластикой. Бомжи, оказавшиеся волею случая на арене цирка. Или коверные, выброшенные на обочину жизни. Один белый (Леван Берикашвили) немного похож на Сатина. Другой рыжий (темпераментный Заза Папуашвили) слегка смахивает на Актера. Поначалу кажется даже, что шедевр Беккета увиден Стуруа сквозь призму пьесы Горького "На дне". Вот-вот явится Годо и заберет несчастных скитальцев в свою то ли небесную, то ли земную ночлежку. Но так только кажется, ибо ночлежек тут нет, а актерами в конечном итоге оказываются все. И все - погорелого театра. Вот они срывают аплодисменты невидимого зала, вот заигрывают с ним, вот раскланиваются перед ним на авансцене. Вот являются Поццо и Лакки. Один - опереточного......... вида антрепренер (потом понятно, что тоже актер), другой - немой статист, обряженный почему-то в военный костюм из подбора. Смейся, паяц! Паяцы смеются и плачут. Клоунада сменяется эстетикой немого кино, кино - балетом, балет - кабаре. В этом театре жизни возможны все жанры, напишет тут опытный театровед. Все жанры, включая скучный, добавит язвительный, ибо предельно театрализованный спектакль оказывается на редкость утомительным. Гэг едет на гэге и погоняет неразгадываемой метафорой. Шутки-прибаутки сыплются со сцены как горох и хочется закрыть голову руками. Нас смешат, а мы крепчаем. Нам что-то хотят сообщить, но что? Если бы знать...
Несколько лет назад привнести в пьесу Беккета лицедейскую стихию попытался молодой питерский режиссер Юрий Бутусов. Получилось куда интересней. Герои спектакля жили у Бутусова в пустом и совершенно забытом Годо мире. В этом мире не было не только материальных объектов (ни домов, ни вещей, ни лесов, ни гор), в нем не было даже событий.
Раз, два, три - ничего не произошло. Все движется по кругу. Загляните в соседний овраг и по засохшим экскрементам догадайтесь, что вы здесь уже проходили. Раз мир так скучен, пуст и однообразен, Владимиру и Эстрагону приходится выдумывать его самим - как артистам на пустой сцене. Буквально все, от мухи, которая летает над головой, до самого Годо и его посланца. Этого пятого персонажа пьесы Беккета в спектакле не было вовсе. Он - фантом. Точнее зритель из зала. Тот, на которого наведут карманный фонарик два героя. И если один из бродяг вдруг впадает в отчаяние и отказывается продолжать игру, другой должен взять все на себя. Жизнь в иллюзорном мире - это ведь и есть основной закон театра. Как только разрушишь иллюзию, можно ложиться и помирать.
Стуруа не сгущает сценические кунштюки до высоких абстракций и извлекает метафизику из буффонады. Он просто носится с этой буффонадой как с писаной торбой, заставляя героев между шутками отчего-то не на шутку страдать. В финале он представит нам посланца Годо в виде какого-то общего места - что-то такое небесно белое в венчике из роз. Что он, спрашивается, делает во всем этом балагане? Зачем пришел? Что собой символизирует? Вопросов не задавать.
Между тем вопросы задавать как раз хочется. Во-первых, пьеса Беккета для того и написана, чтобы их задавать. Это абсолютно разомкнутая драматургическая структура. Кто ее персонажи? Кто такой Годо? Где и зачем его ждут? Отвечай - не хочу. Во-вторых, не кто-нибудь, а именно Стуруа - главный во всем постсоветском пространстве апостол того самого концептуального театра, который сложился и расцвел в разгар эпохи застоя: берем некий классический сюжет и накладываем на него свой сюжет. Главный носитель театрального эзопова языка: ставим про Англию времен Ричарда III, а в виду имеем... Кто не понял - тот дурак. Когда-то Стуруа делал это виртуозно. Сюжеты его последних спектаклей не поймет и умный. Я не уверена, что их теперь всегда понимает сам режиссер. Но даже когда понимает (в случае с "Синьор Тодеро Хозяин" в "Сатириконе" явно понимал), зрителю от этого не легче. В прежнем советском пространстве была одна и довольно простая система кодировки. В нынешнем постсоветском - нет. Прежде метафоры Стуруа были нам на один зуб - теперь и Щелкунчик с ними не справится. Прежде театральные мэтры говорили все больше о проблемах мира дольнего (чего уж там шифровать - все по большому счету проще париной репы). Теперь их манят к себе недоступные вершины мира горнего. Но говорить о вечном сложнее, чем о сиюминутном. Тут Эзопов язык не поможет. А-кадите-само-кагати, если вы, конечно, понимаете, что я имею в виду...