С тех пор как умер изобретательный перекройщик чужих сюжетов, остроумный и верный соратник Захарова Григорий Горин, худрук "Ленкома" стал сам себе перекройщиком. Для "Плача палача" он изготовил шитую разноцветными (чаще все же белыми) нитками композицию из двух пьес - "Эвридики" Жана Ануя и "Ночного разговора" Фридриха Дюрренматта. В получившейся в результате кройки и шитья инвективе объектом обличения оказался не конкретный общественно-политический порок, а устройство жизни как таковое. Марк Захаров по-прежнему считает, что так жить нельзя.
Представим себе невероятное. Марк Захаров родился не в совдепии, а в какой-нибудь из стран процветающего (вариант - загнивающего) Запада. Лучше всего в Америке. Еще лучше в Нью-Йорке. Что бы он там делал? Кем бы он там стал? Думаю, он ставил бы мюзиклы на Бродвее. Наверняка был бы жутко знаменит. Вряд ли писал бы в New York Times свои заметки о том, как обустроить американскую театральную систему. Вряд ли вступал бы в какую-нибудь партию, а потом выступал из нее, публично сжигая билет. Вряд ли предлагал бы заменить диктатуру пролетариата (или, скажем, диктатуру масс-медиа) диктатурой совести. Но Марк Захаров родился в эсэсэсэрии, где художнику было прямо-таки неприлично стоять в стороне от общественных проблем, не думать о судьбах родины и не вступать в сложные садомазохистские и льстиво-фрондерские отношения с властями. И Марк Захаров вступал - обличал, намекал, держал фигу в кармане, боролся за хорошую советскую власть, чистил себя под Лениным, а потом призывал поскорее вынести его из Мавзолея, хотя всем было абсолютно ясно, что этого самого Ленина он (как и большая часть страны) видал в гробу в белых тапочках - других забот навалом. А ведь Богом и судьбой и ему были уготованы совсем иная миссия и иная роль.
Есть целая армия критиков, после каждой очередной премьеры мастера хватающихся за сердце и стенающих: "Ах, это не искусство, а коммерция. Не спектакль, а шоу". Ну, шоу. Зато какое! Этот агрессивный, сразу же берущий в полон зрительный зал стиль давно стал ленкомовским тавром, равносильным знаку качества. И поставить это тавро в коммерческом театре больше не на что - у всех имитаторов Захарова кишка тонка. Он зрелищных дел мастер, ремесленник милостью Божьей, а ведь словосочетание "высокое ремесло" применительно к шоу - не антоним, а, напротив, синоним таланта. Таких ремесленников (не только у нас - повсеместно) много-много меньше, чем артхаусных изготовителей малотиражного театрального продукта. Ну при чем тут, спрашивается, судьбы родины? Ан нет. Время от времени с худруком "Ленкома" случаются приступы общественно-политической озабоченности. Время от времени он хочет поставить что-нибудь как "настоящий художник", в том понимании этих слов, которое навязала ему зазеркальная советская действительность.
"Плач палача" - очередной такой не ко времени случившийся приступ. В двух словах - сюжет спектакля. В начале идет коротенькая пьеса (точнее, радиопьеса) Дюрренматта (1952) о том, как в дом некоего оппозиционного писателя-журналиста нагрянул Палач (он же киллер). Заказали ему писателя власти предержащие. Слово за слово - и Палач обнаруживает вдруг удивительное понимание того, как скверно устроена жизнь. Собственно, он знает про эту жизнь гораздо лучше писателя, просто не рыпается - приспособился и слился со средой. Изложив свое жизненное кредо и попутно обличив все, что попалось на глаза и пришло на ум, Палач производит обещанный выстрел. Мгновение - и зрители вслед за героями попадают в пространство другой пьесы, кстати, написанной десятилетием раньше, - "Эвридики" Жана Ануя. Писателю дарована еще одна жизнь. Теперь он в образе модернизированного французским интеллектуалом Орфея попытается узнать, что такое настоящая любовь, переживет разочарование, погрязнет в тенетах пошлости, потеряет возлюбленную, отправится за ней в преисподнюю, опять потеряет и т. д. Иными словами, он в очередной раз потерпит крах иллюзий, а Палач, явно представительствующий здесь от потусторонних сил, в финале вновь произнесет обвинительную речь, направленную против всего плохого и адресованную непосредственно в зал, где это самое плохое в частности и сосредоточено. Так жить нельзя. И сяк тоже нельзя. И не очень понятно, как можно. А сволочей вокруг пруд пруди. Страну разворовали. Во власть лезут. Солнечная система устроена плохо. Быдло вы все, недоумки. Расселись тут. Так вас растак. Дык, елы-палы. Ну, в таком, в общем, духе.
В спектакле есть две безусловные удачи. Во-первых, потрясающая сценография Олега Шейнциса. Действие "Ночного разговора" происходит на затянутой черным бархатом авансцене, а после выстрела перед нами распахивается пространство ослепительного белого вокзала с высокими сводами - он здесь и пастернаковский несгораемый ящик земных встреч, и место запредельной встречи. Во-вторых, виртуозная работа Александра Абдулова, играющего Палача. Кого и за что клеймит этот пародийный Мефистофель - Бог весть, но делает он это столь мощно, что становится совершенно ясно - перед тобой артист трагической стати и шекспировского масштаба. Рядом с таким Абдуловым совершенно меркнет фактурный и обаятельный герой-любовник Александр Лазарев (Писатель-Орфей), кажется скучным и однообразным любимец публики Леонид Броневой (отец Орфея). И видно, что роль эта для Абдулова - как детская распашонка для большого мужчины. Какой-то совсем уж убогий вариант Петра Верховенского, сыгранного когда-то артистом в "Диктатуре совести".
Бьюсь об заклад, что "Плач палача" не конъюнктурное (коим была означенная "Диктатура"), а личное и предельно искреннее высказывание. Спровоцирована эта искренность не только пониманием "нет, ребята, все не так" (а когда и где было так?), но и спецификой нынешней ситуации. Ведь по сравнению с советскими (власть то и дело гнобила) и даже ранними постсоветскими (власть любила и звала в Президентский совет) временами обстоятельства жизни радикально изменились (власть стала абсолютно ко всему равнодушна - обкричись, тебя никто не услышит). И это равнодушие власти создает для так и не выпавшего из старой патерналистской парадигмы режиссера еще больший дискомфорт, чем ее навязчивая или заботливая опека. "Ну обратите на меня внимание. Возмутитесь хотя бы! Вот он я!" - словно бы кричит маэстро, от волнения путая социальные проблемы с метафизическими, путаясь в метафизических, захлебываясь в социальной неразберихе (кто там разворовывает страну? уж не тот ли, кто указан в программке в качестве спонсора?), идентифицируя себя с Орфеем, но почему-то вкладывая все свои сокровенные мысли в уста Палача.
Хочется подойти к Захарову и сказать: Марк Анатольевич, если доброхоты будут рассказывать вам, как глубоко перепахал их обличительный пафос вашего преставления, не верьте им. Верьте своему ремеслу и своему таланту. Ведь социальные аллюзии были всегда наиболее эффектны и удачны в самых асоциальных ваших работах вроде "Юноны" и "Авось". Сколь бы ни был громок ваш обличительный плач, его все равно не услышат. Ни там, наверху, ни в публике, которая и прежде-то ходила к вам за качественным театральным продуктом, а вовсе не за порцией социального пафоса. Нынче и подавно. Про "так жить нельзя", если преодолеть рвотный рефлекс, можно теперь Андрея Караулова в телевизоре послушать. А театральная Москва давно уже слезам не верит. Особенно если плачет Палач.