То, что совсем еще молодой режиссер, едва ступив на профессиональную сцену, сделал увлекательный и, главное, глубокий спектакль, удивительно само по себе. Это вдвойне удивительно, если учесть, что сделал он его по Брехту.
Мир, созданный беспощадным реформатором сцены, - яркий, красочный, населенный диковинными персонажами и полный невероятных событий -- чрезвычайно, я бы сказала, пугающе плосок. Психологического и метафизического измерений он лишен, как бык вымени. От его красочности веет каким-то замогильным холодом. Вряд ли жил на свете другой великий драматург, у которого неверие (причем разом и в Бога, и в человека) было бы столь сильным. В пьесах Брехта царит такой социальный детерминизм, что хочется спрятаться от него куда-то под зрительское кресло. Высоким чувствам и широким натурам здесь не место. Здесь злой человек из Сезуана победит в себе доброго, расчетливый негодяй Пичем уконтрапупит романтического бандита Мекки Ножа, обстоятельства жизни скрутят Галилея, а справедливость восстановит лишь прожженный циник Аздак, да и то в пределах кавказского мелового круга. Люди злы, корыстны, примитивны и подчиняются инстинктам и звериным общественным законам, как безголовая лягушка, дергающая лапками, когда по ней пропускают ток.
Все эти социальные (так и хочется написать социально-физиологические) обобщения настоятельно требуют большого общечеловеческого пространства, поэтому Брехта крайне редко ставят на малой сцене. Богомолов поставил. И обнаружил у великого немца неочевидные прежде мотивы.
Действие странной, местами абсурдистской комедии "Что тот солдат, что этот" происходит не пойми где и когда. В реальной и одновременно придуманной стране. Вроде бы это британская Индия, но в ней почему-то стоит тибетская пагода. Впрочем, у Брехта всегда так - что за кавказский меловой круг он описал, тоже ведь не разобрать. Сюжет типично брехтовский: четыре солдата ограбили некий храм Желтого бога и потеряли при этом одного из своих товарищей - изувеченный, он вынужден был остаться на месте преступления. Это обстоятельство может стать решающей уликой в расследовании ограбления. Тогда посулами, хитростью, силой, угрозами они принуждают повстречавшегося им простодушного грузчика Гэли Гэя поменять имя и род занятий. Четвертым будешь? Буду. Вскоре Гэли Гэй совершенно сживается с новой ролью, оказывается отменным воякой и даже участвует в штурме какой-то крепости. Сам же потерявшийся солдат начинает новую, весьма причудливую жизнь в храме Желтого бога. Mann ist mann. Человек есть человек - так в дословном переводе с немецкого звучит название пьесы. И нет у этого Брехтом придуманного человека ни души, ни воли. Никто обязательно будет забыт (или убит), потому что он - никто.
Брехтовский абсурд близок ироничному абсурду Ионеско, Богомолов сближает его с горестным и куда более философским абсурдом Беккета. Извлекает события из социального и помещает их в экзистенциальный контекст. Многословная пьеса сильно - и совершенно справедливо - сокращена. Многие зонги, а вместе с ними и социальный пафос убраны. Центральный для комедии мотив взаимозаменяемости людей тоже. Этот мотив вообще характерен для комедий, строящихся обычно на переодеваниях и путанице - что тот герой, что этот. Богомолов ставит скорее драму. Четвертый солдат у него гибнет, и действие в связи с этим крутится исключительно вокруг Гэли Гэя. Глуповатый грузчик здесь не винтик, а человек - может, и без воли, но уж точно с душой. Никаких крепостей этот Гэли Гэй не берет. Он едет в вагоне, по-ребячьи всхлипывая и пытаясь в последний раз припомнить, кто он есть на самом деле. Он отказывается от самого себя не весело, а мучительно. Становится на наших глазах человеком без прошлого. Помещенную Брехтом в середину действия сцену, где герой отказывается узнать собственную жену, Богомолов переносит в конец. В пьесе Гэли Гэй отказывался от родного человека лукавя, под влиянием обстоятельств. В спектакле он не лукавит. Он и в самом деле перестал быть тем, кем был. Был некто - стал никто.
Роберт Стуруа обнаружил когда-то в невеселом брехтовском абсурде стихию карнавальной игры. Богомолов - стихию игры детской (ведь дети бывают порой фантастически жестоки). Вытащенные режиссером на свет божий из темного театрального закулисья артисты Театра им. Гоголя (может, я их прежде и видела, но никогда не замечала) лицедействуют с азартом людей, дорвавшихся наконец до сцены. Скажем, в блестящем эпизоде, где солдаты пытаются впарить Гэли Гэю мнимого слона. Составленное из двух сгорбленных людских фигур, с трубкой противогаза вместо хобота нетерпеливое животное кряхтит, подергивает ногами и пьет горькую, причем с равным успехом и через то место, где рот, и через то, где хвост. Но особенно хорош Александр Бордуков в роли Гэли Гэя, сумевший убедительно сыграть хитрость простодушного человека. Маленького такого человека, Акакия Акакиевича, попавшего в жестокий брехтовский мир. Ну какой из него солдат! Ни тот не выйдет, ни этот.
Кажется, в следующий раз Константин Богомолов собирается ставить пьесу Эжена Ионеско. Его неудержимо тянет к певцам социального абсурда. И пусть тянет. Главное, чтобы он впредь - так же как на сей раз - умел их непринужденно и талантливо побеждать.