Накануне вручения премии с Львом ДОДИНЫМ побеседовала Марина ДАВЫДОВА.
- Насколько я знаю, вы сейчас репетируете "Дядю Ваню".
- Уже премьера не за горами.
- В том, что вы делаете последние годы, прослеживается жесткий алгоритм - вы ставите Чехова, потом не Чехова, потом опять Чехова, потом снова не Чехова…
- Да, наверно. Чехов - затягивающий омут.
- Но ведь это же всякий раз резкая смена театрального регистра. Знаете, когда я смотрела "Московский хор", окончательно поняла, что все разговоры о ваших спектаклях как о высоком образце психологического театра не соответствуют действительности. Это театр эпический, со всеми вытекающими отсюда последствиями - "размашистой" манерой игры, впечатляющими метафорами. И Чехов в этом смысле очень сложный автор. У него же нет "судьбы народной".
- Я думаю, сегодня психологический театр (как и само представление о человеческой психологии) расширил свои возможности и свои границы. В это понятие входят тончайшие движения струн души, но движения эти, как выяснилось, могут отзываться в большом временном пространстве. В эпическом пространстве. Разумеется, то, что я делаю, не психологический театр в ортодоксальном смысле.
- То есть вы считаете, что психологизм и эпика - совместимые вещи? Мне всегда казалось, что они взаимоисключающие.
- Да, совместимые, в этом и есть новость. Сочетание гипертеатральности и гиперреализма не только возможно, оно плодотворно. На сцене рождает человеческое и одновременно эпическое нечто. Одно проступает сквозь другое.
- Петрушевская вложила в "Московский хор" много личного. А у вас связаны с "Московским хором" личные переживания?
- Очень много. Все мое детство прошло в коммунальной квартире, где жило - ни много ни мало - пятьдесят человек. Бушевали страсти, разворачивались трагедии, разражались скандалы. Обливание друг друга кипятком, спаивание пятилетнего ребенка.
- Вас?
- Меня, меня. Все было. Мой рассказ об этой квартире как-то слушал Федор Абрамов и потом сказал: старик, по этим воспоминаниям про весь город написать интересно. Тут же все социальные срезы и типы, только не вертикально, а горизонтально расположенные - на одном этаже. Это яркие страницы жизни. И в "Московский хор" я, конечно, привнес что-то личное - детали поведения тех людей, специфическое ощущение пространства, нашу независимость друг от друга при явной зависимости. Помните в спектакле молодого папашу, склонившегося над своим чадом и тут же описанного им? То же самое как-то проделал сын моего друга. Сейчас он уже довольно известный человек, а я, когда его вижу, все равно вспоминаю, как он мне из коляски писал в лицо. Так что пьеса Петрушевской - сладкая пьеса. Настолько личная, что она дает возможность многое свое личное использовать. Хотя во все, что ставишь, вкладываешь собственные переживания. Невозможно сказать и поставить то, чего не пережил сам.
- Даже если литературный источник не дает для этого никаких предпосылок?
- А так не бывает. Всегда берешь произведение, которое вызывает живой отклик. Есть прекрасные пьесы, но если они не вызывают собственных живых волнений, работать с ними бессмысленно. Невозможно ставить абстракцию.
- Вы уже очень давно живете в коллективе под названием Малый драматический театр. Он никогда не напоминал вам коммуналку?
- Иногда напоминал. Потому что вообще всякая совместная жизнь напоминает жизнь коммуналки. Кстати, действие "Московского хора" происходит в отдельной квартире. Там живет одна семья. И тем не менее эта семья завалена коммунальным бытом. Я думаю, в каждом продолжительном общении рано или поздно возникает коммунальный оттенок. Поэтому-то спектакль по Петрушевской так легко находит отклик у иностранцев, не знающих, что такое жизнь в чудовищной тесноте. Нет людей, которые в том или ином виде не жили бы коммунальной жизнью. Мы все на это обречены. Это модель человеческих отношений, из которых на мгновение воспаряешь к небесам, чтобы потом опять погрузиться в человеческий омут.
- То есть только кажется, что это сделано про очень конкретные вещи…
- Чем более конкретные вещи имеешь в виду, когда ставишь спектакль, тем больше надежды, что это выльется в какие-то обобщения. А если пытаешься сделать про что-то общее, не получается ничего.
- От тех, кто не принял этот спектакль, я слышала такой странный для меня лично аргумент: он весь пронизан ностальгией по советским временам...
- Уж чего там точно нет, так это ностальгии. Есть преклонение перед мужеством людей, которые прошли сквозь все свинцовые мерзости и ужасы. Думаю, те, кто так говорит, путают эстетические переживания и собственно человеческие. Радость от возможности сопереживать тому, что происходит на сцене, с ностальгией по тому, о чем рассказывает спектакль.
- МДТ носит звание "Театр Европы". Это знак принадлежности к высшей касте мирового театрального сообщества. Тем не менее, насколько я знаю, вы возникли как областной театр и до сих пор получаете областное финансирование. Это жалкие деньги. Артисты бегут на сторону?
- Бегут, конечно. Потом возвращаются. Снимаются в кино, в сериалах. На самом деле эти съемки чреваты опасными изменениями. Даже связки начинают работать по-другому. Но если раньше я пытался с этим бороться, то теперь обезоружен ясным пониманием, что это необходимо для их выживания.
- Вам самому не хотелось убежать из своего театра?
- Хотелось.
- И вы убегали?
- Не так далеко, как хотелось.
- Вы продолжаете играть старые спектакли?
- Все, какие только можем.
- Но были же какие-то потери. В "Доме", например. Умер Николай Лавров. И вообще, не лучше ли снимать спектакли, когда они еще не состарились? Так легче превратить их в легенду.
- "Дом" мы сейчас не играем. Но я все равно исхожу из того, что это временно, что мы его еще восстановим. Видите ли, для нас каждый спектакль - часть общего дела. И сохранение его есть сохранение части театра, части его жизни. Расставание с каждым спектаклем так же тяжело, как расставание с близким, родным человеком. Есть, конечно, неотменимые физические законы - спектакль, как живое существо, стареет. Но не хочется с этим соглашаться.
- Театр тоже стареет. Вы не ощущаете с течением лет его распада?
- Вся жизнь человека есть постепенный распад. Его боишься и оттого, что боишься, как-то его предупреждаешь. С распадом театра, думаю, надо бороться так же, как мы боремся с собственной судьбой и собственными болезнями. Когда надоест жить и бороться, тогда и наступит конец.
- Пока не надоело?
- Пока, к счастью, нет.