Ее прагматизм всегда эстетически осмыслен. Начиная со студенческого еще спектакля "Шинель" и кончая недавней "Двенадцатой ночью", которую - вот невидаль так невидаль! - наши артисты играют на совершенно не присущем им английском языке, она всегда была верна одной, чрезвычайно простой, но дьявольски трудновыполнимой идее - в театре должно быть интересно. И разнообразно. Как ребенок, играющий в салки, моментально меняет траекторию движения, завидев настигающего его водящего, так артисты Чусовой с легкостью меняют театральные регистры в зависимости от смены сценической ситуации. Ее "Шинель" не похожа на "Имаго", "Имаго" на "Героя", "Герой" на "Двенадцатую ночь" (вы их еще не видели - так спешите же увидеть). Скоро у нее выходит еще две премьеры - "Вий" Гоголя и "Медведь" Чехова.
- Я знаю, что вы недавно вернулись из Греции. Вы там что-то ставили?
- Да. "Шинель".
- Это ремейк того дебютного спектакля, который идет у нас в РАМТе.
- Точный ремейк никогда не получается - пространство другое, артисты другие. Я делала "Шинель" в экспериментальном театре, который существует в Афинах при театре национальном. Вообще-то они не любят никого пускать в свою греческую тусовку. К тому же Гоголя там никогда не ставили. Так что это был действительно эксперимент.
- Иными словами, вы уже вышли на международный уровень.
- Ну, а что делать! Вышла. Мне понравилось это приглашение, потому что меня вообще давно преследует мысль, что совершенно неважно, на каком языке спектакль ставить. И даже в какой стране работать. Это не принципиально.
- А что принципиально?
- Принципиально, чтобы был контакт между артистами и зрителями. Текст - это не последняя инстанция воздействия на человеческий организм. Сейчас вера тексту и слову вообще минимальна.
- Вера или верность?
- И вера, и верность. Ведь большую часть информации мы получаем в театре помимо текста. Слово утратило свою самодостаточность, его надо обязательно чем-то подкреплять. Картинкой, например.
- Вы имеете в виду слово театральное или вообще слово?
- А тут все взаимосвязано.
- Я отчасти соглашусь. Ведь многие современные режиссеры делают сейчас так называемые авторские спектакли, не опираясь на литературный первоисточник и используя в своих театральных фантазиях минимум слов. Скажем, Боб Вилсон, Кристоф Марталер. Но вы, несмотря на все эти декларации, продолжаете тем не менее работать с текстами, и, как правило, текстами классическими.
- В чем прелесть классических текстов: это такой клубок - там за любую ниточку можно тянуть, обязательно что-нибудь вытянешь. Поэтому там фантазия работает активнее. Надо, чтобы, когда читаешь, было одно восприятие, а когда смотришь - другое.
- Вообще-то на этом вся режиссура и строится. Во всяком случае, со времен Мейерхольда.
- Ну да.
- Ваш эксперимент с "Двенадцатой ночью", поставленной на английском языке с русскими артистами, тоже в этом же русле ваших мыслей о слове лежит?
- Для меня это была чистая авантюра. Я вообще очень люблю, когда не знаешь, чем дело кончится. Чем сложнее и даже невозможнее, тем лучше. В конечном итоге получилось, что английский язык стал для артистов предлагаемыми обстоятельствами. Они понимают, что их не понимают, и им от этого легче придуряться. Если бы они играли по-русски, то несли бы ответственность за каждое слово. А так не несут... От этого у них такая мультфильмовская эстетика появилась, которая в нынешнем контексте стала аналогом эстетики площадной. Теперь мы хотим поставить чеховского "Медведя" по-английски.
- Это уже абсурд, возведенный в степень. Ведь Чехов в отличие от Шекспира не по-английски писал.
- В том-то и дело. Мы знаем, как играть Чехова по-русски. А я хочу сломать стереотипы. Снят вопрос, где происходят события, снят вопрос, на каком языке.
- То есть английский язык - это никакой язык?
- Так ведь мы же так к нему и относимся. Это тоже условия игры - только не на сцене, а в мире. Если ты не говоришь по-английски, то ты немой человек. Это условие, которое поставлено всем. Часть театрализации нашей жизни.
- Может, тогда надо ставить не на английском, а на каком-то придуманном языке?
- Как вы угадали наши мысли. Мы к этому обязательно придем. Будем ставить на языке всяких лингвистических опусов. Знаете - "пуськи бятые"...
- Такие способы действительно лучше применять к классической драматургии. Современная драматургия ведь чем сложна - в ней есть сюжет, который зрителю неизвестен.
- Да, конечно. Но с классическими пьесами свои сложности. Тот же "Медведь" - очень странная пьеса. В ней все буксует на месте, ничего не происходит. Я поначалу даже возмущалась - что там ставить?! Потом поняла. Это такая сюрреалистическая клоунада, столкновения двух имиджей, двух масок. Берется бытовая ситуация и доводится до абсурда. И никакой психологической подоплеки.
- Разумеется, это же водевиль.
- Вот. И тогда возникает следующий вопрос - что такое водевиль сейчас? У меня есть любимая группа Tiger Lilies. И они сейчас создали театр - Tiger Lilies Variety. То есть они не просто песни поют, а там сюжет какой-то идет с визуальными эффектами. Я смотрела - смеялась, плакала. И подумала, что значение слова "варьете" сейчас у нас утрачено. То есть это просто клуб или стриптиз. И вот я думаю сделать водевиль как варьете. Это должна быть эклектика, доведенная до безумия, до сюрреализма. Варьете как чудо, как бесконечные превращения.
- Наверное, предлагаемыми обстоятельствами все может стать - и язык, и жанр, и работа со звездой. Скажем, с Вертинской, с которой вы работали на "Имаго". Ведь у каждой звезды свои тараканы.
- А у кого их нет? С Вертинской легко работать. Сложно с каким-нибудь Актером Актерычем, но я никогда с такими и не работала. Они волшебным образом сами всегда отпадают. А еще я никогда не хожу отсматривать актеров в других спектаклях. При общении все ясно становится. Разговариваешь с человеком - и все понятно. У артиста ведь что главное - бешеная фантазия. Пусть глупости говорит, лишь бы фантазировал. Вот за что я люблю Пашу Деревянко - я ни разу в жизни не слышала от него здравой мысли. Но потом, проанализировав все, что он наговорил, я вдруг понимаю, что в этом сумасшествии есть своя логика. Я вообще стараюсь не делать ничего рационально...
- А застольный период у вас есть?
- Есть. На "Медведя" ушло минут сорок.
- Мы с моим приятелем как-то играли в такую игру: придумывали пьесы, которые выдающимся режиссерам противопоказано ставить. Скажем, Гинкас ставит салонную комедию. Додин - Оскара Уайльда. Виктюк - спектакль "Братья и сестры". Женовач что-нибудь томительное и окутанное эротическим маревом и т.д. А вы можете назвать что-то столь же для вас неприемлемое?
- Не знаю. Все же меняется. Я думала раньше, что мне Островский противопоказан. А теперь понимаю, что это совершенно мое.
- А Расин, например?
- Ну почему же. Расина можно. Я читаю иногда и прямо плачу. А, поняла - Сартр!! Вот пьесы Сартра ни за что делать не буду. Я не люблю, когда расставлены все точки над i.